Барбара Абель – Невинность палачей (страница 43)
И нет надежды на искупление.
Вчера вечером он несколько раз звонил жене. И сегодня утром тоже. Она не сняла трубку. Осталась глуха к его призывам. Если он ждал снисхождения, отпущения грехов, то зря. Она вынесла приговор, даже не выслушав объяснений, не дав возможности попросить прощения. Отшвырнула, отреклась от него, отняла всякую надежду.
И в этот момент Тома кажется, что он заслуживает бóльшего презрения, чем последний подонок, и что именно так к нему и относятся. Как к ничтожеству, которое хуже дерьма. Нечто, ставшее ненужным, – с истрепавшимися бинтами на запястьях, обгаженными штанами, щетиной на подбородке в тех местах, которые он обычно подбривает, и с темными кругами под глазами, подчеркивающими угрюмость взгляда.
«Можно подумать, ты вены себе вскрыть пытался!»
Голос Софи Шене звучит в голове, перекривляемый мириадами глумливых чертенят. Сидя на кровати с Библией на коленях и вытянутыми вдоль тела руками, он напоминает героя картины Эдварда Хоппера.
И вдруг он медленно встает, прижимает книгу к сердцу и направляется к окну. Распахивает обе створки и смотрит вниз.
Пять этажей между ним и тротуаром.
Кажется, это так просто…
Забыться на секунду. Не насиловать себя, а просто отпустить. Отдаться головокружению. Сложить оружие. Уронить…
Глядя перед собой невидящими глазами, Тома наклоняется ниже.
Делает глубокий вдох.
И широким жестом швыряет Библию в пустоту.
Падая, томик открывается – на мгновение, как птица, расправившая крылья. Словно застывает в невесомости на долю секунды, как будто хочет взлететь. И тут же, схваченный безжалостной гравитацией, кубарем летит вдоль стены вниз и жалобно распластывается на земле.
Время близится к обеду, когда Жермен привозят наконец домой. Представители сил правопорядка долго беседовали с пожилой дамой, и как бы та ни пыталась приуменьшить серьезность проступков Алисии Вилер и Тео, она не уверена, что получилось хоть немного облегчить тяжкую ношу, которая давит сейчас им на плечи.
Ночь была трудной, и поспать ей позволили всего пару часов между изнурительным допросом и навязчивыми приставаниями сотрудников психологической службы помощи жертвам насилия (которых она с пренебрежением отправила восвояси), так что в свою квартиру Жермен Дэтти попала около полудня.
И оказалось, что там ее ждет дочка. И инвалидная коляска тоже, целая и невредимая.
Видя, что мать передвигается без всякой поддержки, Астрид удивленно вскидывает брови.
– Ноги уже не болят? – спрашивает она с ехидцей.
– Я тоже очень рада тебя видеть! – отвечает старуха таким же безразличным тоном.
В своей язвительности, как в броне, Жермен Дэтти стискивает зубы. Сказать правду, дочь – последняя, кого она хочет сегодня видеть. Но, вопреки обыкновению, ею движет не потребность в одиночестве. Не обида и не враждебность. И даже не равнодушие, хотя за гипертрофированной бесцеремонностью обычно прячется именно оно.
Ей приходится призвать на помощь все свое терпение – что невероятно трудно для женщины, чьи слова и мысли не признаю́т преград, – чтобы убедить Астрид уйти. Она провожает дочь к двери, но та настолько поражена происшедшей переменой, что пытается восстановить обычный порядок вещей: она должна жаловаться, что не может уделить матери больше внимания, потому что у нее масса дел; а мать обязательно должна ответить что-нибудь язвительное.
– Ты уверена, что тебе ничего не нужно?
– Мне нужно поспать – и все! – отвечает пожилая дама, подталкивая Астрид к выходу.
Наконец дверь за ней закрывается. Жермен Дэтти спешит вернуться к себе в спальню. Открывает платяной шкаф, встает на цыпочки и тянется к верхней полке. Кончиками пальцев вслепую водит по полке в поисках газет, повествующих о биржевом крахе 1929 года. Ее тайное сокровище, реванш над жизнью, пинок в нос поскупившейся на счастье судьбе. Если найти настоящего ценителя, можно получить приличные деньги. И даже если не получится снять с Алисии и Тео обвинения в совершенных ими преступлениях, по меньшей мере она попытается помочь им деньгами. Можно нанять хорошего адвоката, чтобы сделал для них все, что можно. Хоть как-то смягчить испытания, которые им предстоят. Или положить сумму, полученную от продажи газет, в банк на их имя, и тогда, выйдя из тюрьмы, они их получат. Когда деньги будут им особенно нужны…
Жермен еще не решила, как будет действовать. Единственное, в чем она уверена, – ее «военный трофей» наконец сослужит свою службу и выручит тех, кто, вопреки всему, боролся до последнего. Остальное для нее неважно – их семейная история, их надежды, вчера, завтра…
Пальцы скользят по деревянной полке и ничего не находят. Нетерпение понуждает старую гарпию сходить в гостиную и вернуться, таща за спинку стул. Она ставит его перед открытой дверцей, с трудом влезает на сиденье и встает так, чтобы заглянуть на верхнюю полку.
Убедившись, что газет нет, она каменеет. За удивлением следует шок, за ним – недоумение. Куда они могли подеваться? И как давно? Неужели это штуки старческой памяти? Но ведь она прекрасно помнит, как сама их туда положила! Впервые за много месяцев Жермен Дэтти чувствует, как сердце начинает быстро-быстро биться в груди – эта старая мышца, которая давно уже сжимается больше из чувства долга или же по привычке… Она спускается со своего насеста и обводит комнату растерянным взглядом. Потом выходит из спальни и несколько минут бродит по квартире в поисках объяснения таинственному исчезновению газет. Может ли быть так, что они случайно попались Астрид на глаза и она их тайком унесла? Жермен в этом сомневается. Эта идиотка понятия не имеет, насколько они ценны.
Пожилая дама замирает посреди гостиной. По центру стоит ее инвалидная коляска, оставленная там словно по ошибке. И вдруг ее взгляд случайно падает на мусорную корзинку с обрывками газет, пропитанных средством для мытья окон, – ну, или с тем, что от них осталось. Темное, расползающееся месиво… Жермен Дэтти охает от неожиданности. Потом с пронзительным криком хватает корзину и извергает ругательства, каких даже черти в аду не слышали. Дрожащей рукой она вытаскивает обрывок страницы и поднимает на уровень глаз, чтобы убедиться, что злодеяние необратимо.
У нее не осталось ничего.
Только глаза, чтобы плакать.
И она плачет – горько, безудержно.
Словно прорвало плотину, которая много лет стойко держалась, а теперь уступила бурному натиску реки… Поток эмоций захлестывает Жермен. Испытываемая ею растерянность так сильна, что панцирь безразличия в ней попросту растворяется. Обезоруженная яростью своих чувств, пожилая дама как может сдерживает слезы, но они все равно текут по щекам. С тоской ей тоже не справиться, как и с плеядой других эмоций, которые толпятся у дверей ее сердца, колотят в старушечью грудь в такт ее страданиям.
И тогда инстинктивным движением – быть может, из страха рассыпаться совсем или по какой-то другой причине, известной только ей одной, – Жермен Дэтти хватается за поручень инвалидного кресла и медленно в него соскальзывает.
Для Алисии и Тео день начинается с объявления об аресте. Их по отдельности расспрашивают о вчерашних событиях, и ни мать, ни сын не пытаются опровергнуть факты, которые им ставят в вину. Запись камеры видеонаблюдения слишком недвусмысленна, чтобы пытаться смягчить драматизм ситуации. И запас надежды у обоих истощился настолько, что они уже не верят в чудеса. Лейтенант Небель допрашивает подозреваемых сам. Вопросы и ответы, перемежающиеся приступами оцепенения, вызванного сожалениями, сплетаются в рассказ об одной огромной неприятности…
Еще до обеда Небель предъявляет им обвинение по нескольким пунктам. Для Тео это умышленное убийство, а для Алисии – неумышленное убийство, огнестрельное ранение и… похищение собственного ребенка.
Когда Алисии сообщают о гибели Леа Фронсак, которая также вменяется ей в вину, и правду о судьбе малыша Эмиля, последние силы ее покидают. Опустошенная обвинениями, которые обрушиваются на руины ее жизни, Алисия постепенно оседает на стуле. Ей больно вспоминать слова, брошенные молодой мамочке в лицо, – обвинения в том, что она недостойна своего чада. Притом что она
Далекие от реальности, тянутся часы. А может, наоборот, слишком реальные. Утром Тео подвергся полному медицинскому обследованию, после чего его отправили в камеру. Чуть позже за ним снова пришли, на этот раз – чтобы допросить. Объявили о праве попросить адвоката, он ответил отказом, но посреди допроса, совершенно измотанный, потребовал, чтобы его все-таки пригласили. Подростка снова препроводили в камеру, и полицейские запросили государственного адвоката, поскольку никакого конкретного имени Тео назвать не смог. По правде говоря, не так уж он и стремился заполучить защитника; единственное, чего ему хотелось, – это побыть одному, отстраниться хотя бы на несколько минут от обременяющих его обвинений, собраться с мыслями в тишине тюремной камеры.