Барбара Абель – Невинность палачей (страница 42)
«Я выстрелю в ту же секунду, как вы шевельнетесь!»
Сердце подпрыгивает у старика в груди. И он с ужасом смотрит на Алисию. Как он сразу не заметил? Эта злючка – совсем не та, за кого себя выдает. Она вовсе не водитель по найму и не служащая их конторы. Вообще непонятно, кто она такая, однако он уверен, что она…
Стоящий возле машины полицейский обращается к Алисии:
– Будьте добры съехать на обочину!
Алисия закрывает глаза. Черная бездна разверзается под ногами и готова ее поглотить… До Германии остаются считаные километры. Возможность выдохнуть, расслабиться – так близко. И если она сейчас сглупит, все пропало. Если подчинится, все будет кончено. У нее нет выбора. Придется нажать на газ. Она знает, что не выкрутится, что все это очень плохо закончится. Но если остается хотя бы мизерный шанс скрыться от правосудия, она обязана попробовать.
Она попросту не в состоянии подчиниться и сдаться. Просто не в состоянии. Ощущение такое, будто она стоит на краю непреодолимой пропасти, и, веля ей съехать на обочину, полицейский в то же самое время приказывает: «Прыгай!»
Но никто, будучи в здравом уме, не прыгнет по собственной воле в пропасть. Это противоестественно. Ее тело отказывается подчиняться. Она не может навязать ему свою волю, потому что и воли-то не осталось. Некоторые полагают – и даже утверждают! – что выбор есть всегда. Неправда. Бывают обстоятельства, когда ни одна из опций не обещает спасения.
Печально, но это так…
– Хорошо! – говорит она с таким видом, будто согласна выполнить требование.
За спинкой водительского сиденья Франсис с огромным интересом рассматривает мужчину в униформе, стоящего возле передней дверцы авто. Того самого мужчину, который разговаривает со злючкой-террористкой.
Он испытывает огромное облегчение.
Сейчас флики ее задержат, и славненько! Все снова встанет на свои места, и он снова увидит Жермен.
Алисия поднимает стекло и готовится выжать до предела педаль газа.
– Держитесь крепко, я стартую! – говорит она громким шепотом, чтобы пассажиры на заднем сиденье услышали.
Подросток внезапно выпрямляется и тихонько охает от страха. Франсис вздрагивает. Мальчишка возник рядом из ниоткуда, как чертик из коробочки! И когда он поворачивает голову, чтобы его рассмотреть, то замечает Жермен. Теперь она сидит впереди, на пассажирском месте.
Она здесь!
Она здесь, но почему-то молчит. Сидит очень прямо, и ее лицо кажется таким напряженным…
«Держитесь крепко, я стартую!»
Фраза Алисии резонирует у него в голове, пугает.
Недавние воспоминания внезапно выстраиваются в правильном порядке: пистолет, угрозы террористки, появление полицейского. Шок провоцирует настоящий фейерверк мыслей, перепутанных слов и образов, а где-то в глубине раздается мощный сигнал тревоги. Франсис ощущает опасность, предчувствует, что ловушка вот-вот захлопнется, иначе почему бы мальчику быть таким испуганным, почему так напряглась прелестная Жермен…
Он должен что-то предпринять! Он единственный, кто еще способен действовать!
И пока Алисия готовится утопить педаль акселератора, Франсис резким движением открывает свою дверцу, обхватывает сидящую на водительском месте женщину руками и тянет на себя, вынуждая отпустить руль.
– Помогите! – кричит он во весь голос. – У нее пистолет под сиденьем! Она нам угрожала! Она хочет сбежать! Помогите!
Алисия не успевает ничего сделать, даже высвободиться, а четверо полицейских тем временем окружают машину, наставляют на них оружие и приказывают пассажирам выходить с поднятыми руками.
На следующий день
В больничной палате Гийом просыпается, страдальчески кривится. После общего наркоза (его сразу прооперировали) все тело занемело и болит. С его губ слетает хриплый стон. Язык едва ворочается во рту, голова весит не меньше тонны, шея занемела так, что кажется каменной. Он хочет открыть глаза, но не может. В левой руке торчит капельница, по которой в кровь поступает обезболивающее, и он вдруг осознает, как сильно она ему мешает. И холодный свет неоновой лампы над кроватью тоже. И это невыносимо – лежать в одной позе и чувствовать, что все, что ниже пояса, тебя не слушается… Каждый жест, каждое движение порождают массу неприятных ощущений – антология изощренных мучений, что называется, на любой вкус: от тошноты до невыносимого зуда, от ломоты до раздражения, от судорог до мышечных болей.
Кассир мучительно пытается вынырнуть из искусственного сна, обрывки которого все еще сковывают сознание. Однако инстинкт берет свое, и Гийом заставляет себя вернуться в реальность, хотя затуманенный рассудок еще пребывает в апатии. Но если воспоминания и прячутся в химическом тумане, этом коктейле из медикаментов и телесного оцепенения, шестое чувство подсказывает, что рядом кто-то есть.
Собрав остаток сил, Гийом открывает глаза.
Справа, на краешке кровати, сидит Камий и с любопытством смотрит на него. Как только она замечает, что взгляд у парня стал более осмысленным, она ласково ему улыбается.
– Привет!
Гийому требуется еще минута, чтобы определиться во времени и пространстве, подчинить себе мышцы, память, мысли.
– …вет…
Голос тоже не очень его слушается. Он делает новую попытку шевельнуться, хотя бы чуть-чуть привстать, но быстро сдается. Двигается только голова, и то плохо. Правда, посмотреть по сторонам он может.
– Как ты себя чувствуешь? – участливо интересуется Камий.
Не отвечая, Гийом быстро закрывает глаза – чтобы избежать испытания говорением. Не зная, как понимать эту лаконичную реакцию на вопрос, девушка сочувственно улыбается и вздыхает.
– Я хочу сказать… Мне очень жаль, что с тобой такое случилось.
– С… Спа… Спасибо! – получается у Гийома выговорить.
Между ними повисает молчание, но Камий, которая чувствует себя неловко, спешит его нарушить:
– Я могу что-нибудь для тебя сделать?
Гийом окидывает ее взглядом и молчит. Может ли она что-нибудь для него сделать?
Да.
Могла бы, к примеру, сказать, ждет она от него ребенка или нет. В суровой схватке между силами витальными и тлетворными что восторжествовало – жизнь или смерть? Творение или Разрушение – кто вышел победителем из этой ожесточенной дуэли? Или он пережил все это зря? И если бы она оказалась на его месте и была бы беременна, потеряла бы она ребенка?
Растворяясь в созерцании этой подруги на один вечер, этой маленькой женщины, способной подарить жизнь, Гийом хочет видеть в ней причину, ради которой он прошел через весь этот ужас.
– Ты…
Слова не хотят слетать с губ. Парень сглатывает, его взгляд упирается Камий в живот – цепляется за надежду, которую источает это неповрежденное, в отличие от его собственного, тело. Уж лучше жертва во спасение, чем хаос пустоты…
Когда он поднимает глаза, то встречается взглядом с Камий. Они молча смотрят друг на друга: он – измученный, она – сконфуженная. И девушка снова спешит заговорить.
– Ах, это… – восклицает она, давая понять, что догадалась. – Нет, можешь не беспокоиться! Ложная тревога. Задержка месячных. Я звонила тебе вчера, но никто не брал трубку. Потом я узнала почему…
Голос у нее звонкий, тон – невесомый. Так вспоминают о несущественной детали, о чем-то неважном. Легко, мимоходом… Гийом впитывает информацию, ничем не выдавая своих чувств. Едва заметный кивок – вот и вся реакция.
Потом опускает глаза.
Сама того не зная, Камий только что искалечила его второй раз за сутки. Только на этот раз не тело Гийома кричит от боли, а его душа.
В номере гостиницы Тома выныривает из нескончаемой дремы. Сознание, опустошенное катаклизмом, разрушившим его жизнь, старается удержаться на плаву в потоке терзающих сердце образов. Он хочет открыть глаза, но боится. Сомневается, что хватит сил посмотреть по сторонам. Чтобы увидеть что? Чтобы найти кого?
Он решается открыть глаза – приподнимает веки, и несколько слезинок бесшумно катятся по щекам.
Комната, в которой он сейчас находится, холодна и безлика. Пустая. Чужая. Совсем как жизнь, куда его катапультировало вчерашними событиями. Исторгло из привычного бытия. Выбросило из повествования. И теперь он – хуже бомжа. Лицо без определенной судьбы…
А ведь он уже привык просыпаться под дочуркин лепет,
Сегодня утром первым, что он увидел, открыв глаза, были обломки собственной жизни, и тишина не дала ему снова заснуть.
Понадобилось много долгих минут, чтобы собрать силы и сесть на постели, что он в конце концов и сделал: жесты отрывистые, намерение машинальное, тело движется скорее по привычке, чем повинуясь волевому импульсу.
И что теперь?
Внимательнее изучив интерьер, он приходит к выводу, что тот до омерзения напоминает номер, который он снял вчера после полудня и где на считаные мгновения забыл о двух дорогих существах, по которым теперь так сильно скучает. И которые теперь занимают все его мысли… Рассеянный взгляд бухгалтера падает на прикроватный столик. Он протягивает руку и выдвигает ящик. Внутри Библия, она скользит по днищу и останавливается у него перед глазами.
Тома невесело усмехается. Вне всяких сомнений, Господь продолжает его испытывать, и жестоко. Он с благоговением берет этот сборник догм и кладет себе на колени. Какое-то время мрачно созерцает обложку, потом опускает на нее обе ладони. Рассматривает тисненый переплет, переводит взгляд на свои перевязанные запястья, свидетельствующие о ранах, которые он получил по божьей воле. Шрамы от них останутся надолго – и на коже, и в его душе. Божья кара. Безжалостная и немилосердная.