BANIFED BANIFED – Хлопающая в ладони (страница 44)

В ответ ничего не последовало.

- Понятно! Значит, мои слова, моё отношение тебе ничего не значат?! Ладно, в один день моя терпелка кончится… Предупреждаю в последний раз! Ты уже настолько оборзела, что мне не хватает слов тебе об этом сказать! Запомни и имей ввиду, если ты не прекратишь это делать, то дети останутся сиротами. Сначала тебя придавлю, а потом себя убью!

В ответ вновь тишина.

Она молчала, совершенно не понимая, что тем самым только всё больше в нём разжигала огонь ненависти к себе.

Они молча, не говоря ни единого слова, съездили в район улицы Нераву, где в «птичьем» магазине купили мясную заправку для каш Лорды и также молча приехали домой. Николай не хотел ссоры, он не хотел, вообще, очередного сумрака в семье, но Аудра словно подталкивала его к этому. Что ему оставалось делать и как дальше жить, он не знал.

Сын теперь спал в гостиной, оставив детскую в распоряжение сестры, поэтому Николай не мог взять подушку и уйти вниз, как это он делал раньше, когда на него так или чуть иначе плевали. Он лежал в постели, а внутри всё клокотало и рвалось на части. Обида, боль, бессилие, переплелись в единый клубок и не давали покоя ни сердцу, ни мыслям.

- Ну, что ты лежишь как бревно! – услышал он голос «золотой» жены, у которой прорезался голос после четырех часов мёртвого молчания.

Он не ответил и продолжал лежать, повернувшись лицом к стене.

- Не хочешь говорить? Ну это твоё дело. Только знай, я тоже человек. Ты в последнее время меня не целуешь, значит, ты не любишь меня, - произнесла она так спокойно, словно во всём происходящем виноват был ни она и ещё кто-то, а он. Это зацепило Николай и, не разворачиваясь в её сторону, он ответил:

- Я вот хочу спросить: у тебя с головой всё в порядке?

- Не волнуйся, в порядке, следи за своей головой, - всё с тем же шизофреническим спокойствием произнесла она.

- А я волнуюсь, давно волнуюсь, да только вижу, что моё волнение тебе как мёртвому припарка. Я тебя не целую, спрашиваешь! Да как мне тебя целовать?! – Николай загорался, едва сдерживая себя от того, чтобы не взорваться и не перейти на крик, и прежде всего от того, что он видел, что до неё не доходили слова, которые он тысячи раз ей говорил. - Ты бы стала целовать пепельницу? Скажи чётко и однозначно, стала ли бы ты целовать пепельницу?

- Причём тут пепельница? Я о себе говорю, а не о пепельнице.

- Да, вижу, что это бесполезно... Ты для меня пепельница, ты! Я не хочу облизывать пепельницу, не хочу! Понимаешь? Мне гадко и противно, что от любимого человека, от одежды, изо рта воняет табаком! Ещё бы добавить запах коня, и тогда точно со мной не женщина, а вонючий кавалерист рядом лежит!

Вновь мёртвая тишина.

- Если ты считаешь это нормальным, я имею ввиду курение, тогда кури так, чтобы это видели дети, твой отец… Что ж ты прячешься, что ж ты хочешь выглядеть в их глазах такой хорошей и пушистой? Ответь!

- Да ты просто не знаешь, как другие бабы поступают со своими мужьями, - в защиту себя, произнесла Аудра, понимая, что ещё чем-либо ответить на его притязания она не может.

- Да видал я твоих баб! Они мне что, авторитет? – не сдерживая себя, вскипел всё-таки Николай и, резко повернувшись, привстал. – Ты что, действительно, дура или только ей прикидываешься? Мне плевать на твоих баб! Мне важно, кто со мной рядом! Я всегда хотел и хочу, чтобы со мной была женщина, от которой должно пахнуть цветами! Мне важно жить и знать, что моя половинка не предаст и не плюнет в меня, а ты что творишь? Думал, уеду, и ты поймёшь, насколько я важен и нужен тебе, но нет, ты даже не позвала меня ни разу! В последней весточке написала: труба у неё течёт. Вот единственная необходимость, которая тебе от меня нужна! Кому не скажи, обсмеялись бы, узнав, что дочка меня вернула, а не ты! Так как мне жить? Как мне тебе верить? Да что я, господи, говорю!? Задаёшь вопросы, я её, видите ли, не люблю…, а ты на свои вопросы ответь, ты-то, кого любишь, только саму себя?

- Да, я не позвала, потому что училась жить одна! – был её ответ на всю его эмоциональную тираду.

- Ну если так, то понятно..., – Николая опять резанул её ответ. Она вновь не видела его рядом с собой. «Вот её истинность, вот она вся, как на ладони, а я глупец всё чего-то хочу от неё добиться, всё хочу, чтобы была семья, а не название. А ей всё по барабану! Она хочет жить так, как она хочет, невзирая на то, что есть я и дети. Всё бесполезно, никогда не достучусь до неё, никогда!» - пронеслась в голове мысль, которую он не стал выражать словесно, но на её ответ спросил: - Научилась?

- Научилась.

- Оно и видно. Раньше меня в грош не ставила, а теперь и вовсе. Чего ты хочешь?

- Я ничего не хочу, это ты всё чего-то хочешь, - прозвучало очередное её обвинение.

- Я-то знаю, чего хочу, только вижу в очередной раз, что это всё бесполезно. Если человек считает себя святым, то хоть кол на голове теши, он всё одно будет себя считать святым, - произнёс Николай и услышал, как внизу хлопнула дверь, и сразу же за этим по лестнице затопали узнаваемые шаги дочери.

- Что, опять ругаетесь? – спросила она, войдя к ним в спальню.

- Да нет, дукритя, немножко громко разговариваем, - сладеньким голоском известила её Аудра.

- Ага, разговариваете, что внизу телевизор не слышно! – приводя их в трезвость, произнесла дочь и нырнула в свою комнату, громко хлопнув дверью, которое можно было расценить как проявление ею раздражения и недовольства.

Николай лёг обратно в ту же позу, повернувшись к Аудре спиной. Он не хотел ссорится, но ссора сама его обняла со стороны спины и не давала возможности спокойно, закрыв глаза, уснуть...

Мысли вновь завертелись вокруг себя, Аудры, дочери: «Ей тринадцать, и она, если не всё, то достаточно многое понимает. Только чем она может нам помочь? Чем? Я вижу, как она переходит границу девочка-девушка; я вижу, как она стала выражать свои мысли, они у неё уже не спонтанные, не детские, а уже обдуманные и почти взрослые. Поэтому она стала несколько замкнутой, несколько закрытой и как прежде уже не делится своими переживаниями, своими впечатлениями, как это было раньше. Теперь у неё подружки Аквиля и Эгля, с которыми она, скорее всего, более открыта, чем с нами. По крайней мере, я чувствую, что со мной она не такая, совсем не такая… Но это, наверное, нормально, она же взрослеет. Хорошая черта, которая, к счастью, осталась и, кажется, не изменилась, то это её оптимистическое отношение к жизни. Не зря же она даёт мне силы, заряжает меня, выводит из того уныния, которое обрушивается на меня чуть ли не ежедневно. Боже, чтобы я делал, если бы не было Лигиты? Наверное, с ума бы сошёл или ещё чего сделал... Вот источник, за который нужно держаться и ради которого стоит жить. Ведь не раз она мне показывала, что я ей важен, что я ей нужен без всякой корысти, без всякого душевного вранья. Просто нужен и всё...

Почему дочь взяла на себя функции той, от которой как раз и должны исходить именно эти флюиды, именно эти желания, именно эти устремления? Почему между мной и Лигитой есть энергетическая связь, которая позволяет мне чувствовать себя отцом, но почему нет аналогичной связи с Аудрой, позволяющей мне ощущать себя мужем? Что ещё предпринять, чтобы она, наконец, поняла, что нельзя уничтожать то хрупкое, что заставляет человека, думать, заботиться, переживать за того, кто оказался по божественному проведению с тобой рядом? Неужели она действительно не может понять такую элементарную вещь, что мне плохо, что я терпеть не могу, что мне гадко просто от одной мысли, что меня обманывают в малом и большом, нынче и всегда!

Сомневаюсь, что она это поймёт. Явственно же видно, явственно понятно, что она виновата, но всё поворачивает так, что это я виноват. Я, подлец, цепляюсь к ней, я добиваюсь, чтобы она забыла думать, что такое сигарета, это я гад, что не позволяю, не даю ей жить так, как она хочет. Естественно, в её глазах я монстр, животное, которое не хочет понять её тонкую и нежную женскую душу. Так есть, так она, скорее всего, и думает, поэтому я лишний в её жизни, поэтому я мешаюсь под ногами. От того и слова такие – училась жить одна. Правильно, потому как меня не видела, не видишь и не хочешь видеть рядом с собой. От того всегда чувствовал себя рядом с тобой вещью, иногда нужной, иногда необходимой, но, в основном, вещью, которая должна знать своё место...».

Утром, почти без всякой прелюдии, без всякой нежности случилось соитие, которое Николай часто называл саркастически – выполнение супружеского долга. Стиснув зубы, не получая должного эмоционального удовлетворения, глуша в себе душевную обиду, он выполнил этот долг, который давал только одну возможность – вновь не жить отдельно, вновь не готовить отдельно, вновь не выть в клетке одиночества.

Но внутренний дискомфорт и внутреннее напряжение и от ссоры, и от причины ссоры у Николая никуда не улетучилось в отличие от его драгоценной половинки. У неё всё было отлично, она и ухом не повела, что вчера был скандал и что вчера было всё на грани срыва и полной размолвки. Николай смотрел на неё, думал и задавался вопросом: это перед ним что, великолепный актёр или она, действительно, так может в мгновение всё вычеркнуть, забыть? А, может, это ей нужно, и она это, не задумываясь, делает. Перепихнулась с мужем и считает, что не только прекратила ссору, но и устранила все причины и разногласия. Теперь всё хорошо, и дальше можно жить, как и жила до этого, совершенно не задумываясь, что в душе у мужа всё было далеко не так...