Бахтияр Аслонов – Невидимые объятия: Как теряют тех, кто любил нас молча (страница 2)
Я спрашивал:
– Это чьё?
Она говорила:
– Да так, ерунда. Была глупая. Думала, художницей стану.
И смеялась, как будто смеялась не над мечтой, а над собой.
А я – глупец. Я не сказал: "Мама, это красиво". Я просто пожал плечами и убежал играть.
Она жила в тени. Всегда.
Она не просила подарков. Не просила внимания. Не ждала благодарности.
Она просто была.
И всё делала, как будто сама собой:
Вода появлялась в тазу.
Еда – в кастрюле.
Одежда – чистая.
Я – целый.
И она – разбитая.
Когда к нам пришли из органов и хотели выселить нас за неуплату, она встала перед ними, как стена.
Угрожали. Давили. Говорили про закон.
А она, сжав кулаки, стояла, словно вся её кровь закипела от стыда.
Потом она продавала последнее золотое кольцо, чтобы оплатить долг.
Я спросил:
– Это твоё обручальное?
Она ответила:
– Оно мне ничего не принесло.
И я увидел в её глазах злость. Не на людей. Не на отца.
На судьбу.
На себя.
Иногда я слышал, как она разговаривает с Богом. Не молится. Не просит.
Просто говорит. Тихо, на кухне, пока думала, что я сплю.
– Если Ты есть, – шептала она, – не для меня. Пусть у него будет жизнь. Пусть он вырвется. Я всё стерплю.
Я вырвался.
Но не забрал её.
Она не имела имени.
Не было ни "Мария", ни "Зулайхо", ни "Анна".
Просто – мама.
Просто – женщина, у которой не было платья без заплаток, ботинок без дыр, и ни одного дня без боли в спине.
И я, взрослый мужчина, теперь не могу вспомнить, какое было у неё отчество. Я, её сын, помню цвет её платка, но не цвет её глаз.
Потому что всегда смотрел мимо.
Теперь, когда кто-то говорит "мама", я чувствую, будто нож входит в грудь.
Потому что я был рядом – и не видел.
Потому что я был любим – и не любил.
Она была безымянной святостью.
А я – живым предателем.
Глава 3. Шёпотом сквозь слёзы
"Я не ценил её при жизни,
а теперь живу с её тенью в сердце.
Мама – единственный человек, чей уход нельзя простить."
– Бахтиёр Назири
Я никогда не слышал, чтобы мама кричала.
Даже когда нас унижали, когда ей плевали под ноги на базаре, когда несли домой повестки, штрафы, угрозы. Она молчала.
Только однажды… я услышал.
Шёпот. Сквозь слёзы.
Это было ночью.
В комнате темно. Я проснулся от странного звука – будто кто-то плачет, но сдерживается. Не громко, не в голос, как кричит раненый – а тихо, как умирает человек.
Я приоткрыл дверь на кухню.
Она сидела на табуретке, спиной ко мне.
На столе стояла лампа с тусклой жёлтой лампочкой, рядом – кружка с холодным чаем, и серый платок, которым она вытирала глаза.
Я не пошёл к ней.
Я просто стоял и слушал.
Это было её исповедание… не мне – Богу? Себе? Тишине?
– Я не хотела так жить, – шептала она.
– Я не думала, что так выйдет. Я была девочкой. Мне было пятнадцать. Он пришёл – красивый, взрослый, в шинели. Сказал, что я особенная… А потом – уехал. Сказали, погиб. А я осталась.
Она замолчала. Потом снова – глухо:
– Мама меня избила. Сказала, позор. Сказала: "В роддоме брось. Зачем он тебе?" А я не смогла. Я увидела его – маленького, тёплого… Я не смогла.
Я знал – это про меня.
И в ту минуту мне стало страшно.