Бахтияр Аслонов – Невидимые объятия: Как теряют тех, кто любил нас молча (страница 1)

Бахтияр Аслонов

Невидимые объятия: Как теряют тех, кто любил нас молча

«Мама не уходит —

она просто становится невидимой.

И если тишина обнимает тебя теплее, чем люди —

знай, это снова она рядом.»

– Бахтиёр Назири

Предисловие

Книга «Невидимые объятия: Как теряют тех, кто любил нас молча» – это проникновенная история сына, который прошёл через боль утраты, мучительную вину и тяжелые воспоминания о матери которую невозможно рассказать без боли. Это исповедь сына, который потерял самое дорогое – свою мать.

Не в одном конкретном моменте, а постепенно – в не услышанных словах, в отложенных звонках, в равнодушии и боли, которая копилась годами.

Каждый, кто читал эти страницы, может узнать себя – потому что любовь к матери есть в каждом из нас. И каждый может понять, как легко потерять её не телом, а душой.

Эта книга – не только рассказ о горечи утраты, но и призыв помнить, ценить и беречь своих матерей, пока есть время. Пусть она станет напоминанием о главном, что иногда, мы забываем в суете жизни о любви, которая всегда рядом. О руках, которые нас вырастили, и о сердце, которое прощает.

» – это проникновенная история сына, который прошёл через боль утраты, мучительную вину и тяжелые воспоминания о матери которую невозможно рассказать без боли. Это исповедь сына, который потерял самое дорогое – свою мать.

Не в одном конкретном моменте, а постепенно – в не услышанных словах, в отложенных звонках, в равнодушии и боли, которая копилась годами.

Каждый, кто читал эти страницы, может узнать себя – потому что любовь к матери есть в каждом из нас. И каждый может понять, как легко потерять её не телом, а душой.

Эта книга – не только рассказ о горечи утраты, но и призыв помнить, ценить и беречь своих матерей, пока есть время. Пусть она станет напоминанием о главном, что иногда, мы забываем в суете жизни о любви, которая всегда рядом. О руках, которые нас вырастили, и о сердце, которое прощает.

Глава 1. Когда руки пахли хлебом

Я помню её руки.

Сухие, потрескавшиеся, словно земля после засухи. Они всегда пахли хлебом – не свежим, тёплым, из булочной, а грубым, черствым, как будто прожившим вместе с ней сотни лет. Хлебом, за который стояли в очередях. Хлебом, который она резала тонко, почти прозрачно, чтобы хватило на всех.

Иногда мне казалось, что её ладони сами были замешаны из муки, воды и слёз.

Мы жили в домике, где зимой сквозняк шептал сказки смерти, а летом крыша трещала от жары. Стены были серыми, как её лицо по утрам, когда она не спала ночами, стирая в холодной воде, натирая до крови пальцы, чтобы утром мы надели чистую рубашку в школу.

Отец ушёл, когда мне было семь. Оставил нас с ней, и больше никто не приходил, чтобы сказать: "Ты не одна". Только тишина.

Я тогда был ребёнком. А она – камнем, на котором держался наш дом.

Я просыпался от стука. Это она колола дрова. Маленькая, хрупкая женщина с глазами, в которых давно умерла весна. Лицо её было в морщинах не от возраста – от страха, от бедности, от ночей без еды, когда она гладила меня по голове, ложась спать с пустым желудком.

А я жаловался.

"Мам, я не наелся", – говорил я.

А она улыбалась.

"Ты мальчик, у тебя аппетит растёт. Я потом поем".

Потом – это никогда. Потом – это был кусочек хлеба, который она крошила в воду и пила как суп.

Иногда я видел, как она вытирает губы подолом платья, чтобы мы не заметили, что её тошнит от голода.

Зима.

Холод пробирал до костей. Мы спали в одной кровати. Она прижимала меня к себе, как будто её тело могло быть печкой. Я засыпал под её дыхание, тяжёлое, уставшее.

Иногда мне казалось, что она перестаёт дышать. И я просыпался в страхе, прикасался к её щеке.

А она шептала:

"Я тут. Я живая. Спи, родной".

И я засыпал. Не зная, что рядом умирает святость, о которой я забуду, пока не станет поздно.

На базаре её толкали, оскорбляли, унижали. Она стояла в очередях, где другие такие же, как она, били локтями, чтобы вырвать пакет с крупой. Я помню, как однажды она пришла домой с синяком под глазом.

Я спросил, что случилось.

"Да ничего, подскользнулась", – сказала она и отвернулась.

А ночью я услышал, как она плакала. Тихо. Чтобы не разбудить меня.

Я притворился, что сплю. Я был трусом.

Её никто не обнимал.

Никто не говорил "спасибо", когда она мыла полы, стирала руками, варила похлёбку из луковой шелухи, добавляя туда надежду.

Иногда я мечтал о другом доме, о другой жизни, о другой матери. Бог простит меня за это.

Теперь я бы продал всё, чтобы ещё раз услышать, как она говорит моё имя.

Тогда я не понимал.

Я злился, что у нас нет игрушек, сладостей, у нас нет ничего.

Я злился на неё.

А надо было злиться на себя.

Она умирала каждый день, пока мы жили.

Потихоньку, незаметно. Как свеча, которую не замечаешь, пока она не погаснет.

Я вспоминаю её руки.

Пахнущие хлебом.

Теперь этот запах живёт в моих снах.

И вины уже не смыть.

Глава 2. Безымянная святость

«Пока мама жива – я не одинок,

после её ухода – потерял часть себя.

В этой утрате – моя вечная вина.»

Когда я был ребёнком, мне казалось, что мама была просто… мамой. Как будто она родилась, чтобы быть на кухне, стирать бельё, звать с улицы, умывать мне лицо перед школой. Я никогда не задумывался, кто она была до меня.

Как будто её жизнь началась с моим криком.

Я не знал, что у неё были мечты.

Я не знал, что она когда-то танцевала под музыку из старого радио, босиком, с распущенными волосами, смеялась так, что соседи стучали в стены.

Я не знал, что у неё была любовь. Первая. Настоящая. Которая умерла на войне или в тюрьме. Она мне никогда об этом не рассказывала.

Она была матерью. А матери не должны говорить о себе.

Иногда я находил в её шкафу старую тетрадь. Там были рисунки. Женские фигуры в платьях, деревья, птицы.