Б. Истон – Рок-звезда (страница 29)

Потом я его отыскала. Он сидел в шезлонге, в нашем шезлонге, но не один. Перед ним стояла девица с копной кудрявых волос и размахивала руками, пытаясь привлечь его внимание. Но Ганс не поддавался, потому что в этот момент все его внимание было сосредоточено на мне.

Глядя на него, я почувствовала, как меня всю, до кончиков пальцев, охватывает тепло. Ганс в своих выцветших черных джинсах, черных кедах, черной толстовке с эмблемой «Фантомной Конечности» (которую я мечтала у него спереть) и черными волосами казался тенью, но его аура была алой, алой, алой.

«Как его бас-гитара, – подумала я, идя к нему через двор. – Как розы, которые он мне дарит. Как его сердце».

Но, подойдя поближе, я вдруг поняла, что аура Ганса была алой вовсе не от романтики.

Она была алой от ярости.

Он излучал ярость с каждым вздохом, как пламя, пылающее у него за спиной. Приблизившись, я замедлила шаг. Все мои чувства резко обострились. Что я пропустила? Что не так? Как же меня бесило, что мозг не может работать в полную мощность. Как жаль, что у Джейсона в запасе не было таблетки, которая быстро сделала бы меня трезвой, чтобы я могла лучше оценить ситуацию.

– Привет, милый. Как ты? – спросила я, перебегая глазами с Ганса на девицу с этой убогой копной.

Это она его огорчила? Она тоже казалась расстроенной, черные губы опущены в грустной гримасе, так что вряд ли.

Свет костра падал на Ганса сзади, но света, который шел из дома, хватило, чтобы я сумела разглядеть, как шевелятся его скулы, когда он сжимает зубы.

– Ты все пропустила! – рявкнул он.

– Что пропустила?

Ганс резко поднялся, отчего шаткий шезлонг, в котором он сидел, полетел вверх тормашками, и выбросил руку в сторону патио.

– Весь чертов концерт.

Когда смысл его слов проник в мой мозг, у меня сжалось сердце.

Он злился из-за меня.

Пока я пыталась снова обрести дыхание, кудрявая девица грациозно удалилась на цыпочках. Мне даже и в голову не приходило, что Ганс может ждать меня. От мысли о том, что он весь концерт смотрит в зал в поисках меня, мне стало тошно.

– Ганс…

– Ты не явилась даже на одну песню, – сквозь ярость прорывалась боль, и под конец его голос слегка задрожал.

– Я очень извиняюсь. Я там возилась с Мэдди. Когда я зашла…

– Мэдди? Так вот с кем ты там была? Потому что я видел, с кем ты вышла, и это была вовсе не четырехлетняя девочка.

У меня закружилась голова. В моем бедном мозгу металось так много мыслей, но я не могла поймать и ухватить их поодиночке. Я сцапала сразу четыре и вывалила их все вместе, не успев толком сформулировать ни одной.

– Ганс, пожалуйста… Это не то… Мэдди была… Я не была…

– Кто он? – спросил Ганс, испепеляя меня взглядом из тьмы.

– Кто?

– Тот хрен, на котором ты висела, когда вы вышли из дома? – Ганс снова указал в сторону патио.

Я закрыла глаза, чтобы не смотреть ему в лицо. Я никогда больше не хотела этого видеть. Обвинения. Ярость. Мы с Гансом были одно, так было с самой первой встречи, а наркотики только усилили эту связь. Когда он был счастлив, я была в эйфории. Когда ему было больно, я была в агонии.

Я не могла размышлять среди этого пылающего ада, на фоне этих двух десятков гуляющих по углям, размахивающих факелами и визжащих готов. Они отвлекали все мое внимание. Я зажмурилась еще крепче, зажала уши руками и раздраженно замотала головой. Сосредоточившись на словах, мельтешащих у меня в голове, я быстро выплюнула их, прежде чем меня могло бы отвлечь что-то еще.

– Прости! Я под кайфом, ясно? Я заботилась о Мэдди, и я не думала, что ты заметишь, что меня нет во всей этой толпе. Джейсон – просто знакомый. Он позвал нас смотреть «Сопрано». Он сказал, нам надо будет надеть штаны. Я вообще не знаю, какие штаны! А теперь ты злишься, а все вокруг ходят по углям, а я не знаю, что, на хрен, произошло, но я хочу, чтобы мы снова были счастливы.

Я слышала, что Ганс что-то говорит, но не разбирала слов, потому что у меня были зажаты уши, а вокруг было страшно шумно. Я почувствовала, как его сильные пальцы мягко охватили мои запястья и медленно отвели мои руки от головы. Я неохотно открыла глаза, и в меня снова ворвались визг, крики, музыка, смех, треск и вой пламени. Ганс сидел передо мной на корточках, его зрачки были как два чернильных океана, полных сожаления.

– Перестань. Извини меня, ладно? Я просто… сорвался. Когда ты ушла… Меня охватило это ужасное чувство. Как будто страх. Мне казалось, все смеются над моей игрой. А тебя нигде не было. И я стал бояться, что с тобой что-то случилось, но не мог пойти искать тебя, потому что торчал на этой сцене, играя для людей, которые мне даже не нравятся. Которые надо мной смеются. И я так, на хрен, разозлился, мне хотелось разбить им всем морды своей гитарой.

Я обхватила Ганса за шею и расхохоталась.

– Что? – спросил он.

– Ты хотел разбить им морды?

– Господи, да. Я был так зол, прямо до паранойи.

– У тебя в голове все наоборот, – захихикала я. – Ты пьешь кофе, чтобы успокоиться, ты лучше сосредотачиваешься под кайфом, и ты единственный из моих знакомых, кто всех ненавидит, приняв экстази.

Ухмыльнувшись, Ганс прижался лбом к моему лбу.

– Я не ненавижу тебя.

Что-то изменилось в атмосфере вокруг нас. Молекулы ускорились. Частицы заметались.

– Не-е-ет? – пропела я.

Ганс покачал головой, заставляя меня поворачиваться вслед за ним.

– Я тебя боготворю.

Мое тело расплавилось и стекло на землю, оставив у Ганса в руках лишь мою душу.

Душу и губы.

Я сцеловала с него всю темноту. Все сомнения и страхи. Я целовала его до тех пор, пока не перестала различать, где кончается он и начинаюсь я. Я целовала его, пока не почувствовала, как краешки его губ подымаются вверх. И когда я поняла, что он вернулся, я взяла его за руку и повела в постель.

18

– Черт, – прошептала я, закрывая дверь в комнату Мэдди так тихо, как только была способна в своем состоянии. – Нам негде ночевать.

Ганс снова притянул меня к себе.

– У нас есть целый дом на озере, чтобы ночевать.

– А ты сможешь вести машину? – я знала, что не смогу. Я едва могла уловить следующую собственную мысль, не говоря уж о том, чтобы ехать в темноте домой.

– Думаю, да.

«Ну и нормально, как по мне».

Мы с Гансом ушли, не прощаясь, и поехали домой, не разъединяя рук на переключателе коробки передач. В машине было так хорошо. Тихо. Уютно. Она пахла кожей и сигаретами с ментолом. Тепло прогревало мне кости. Приборная доска светилась ласковым синим светом. А не таким ярким и мигающим, как полицейская машина, пожарный грузовик и скорая помощь, которые промчались мимо нас, когда мы выезжали из квартала Стивена.

Я еще смутно подумала, не едут ли все они к Стивену, но эта мысль куда-то уплыла вместе с первыми нотами музыки, которая раздалась из динамиков нашей машины. Мотор БМВ был таким тихим, а ход таким плавным, что мне казалось, будто мы плывем над дорогой. Ганс, казалось, вел под кайфом даже лучше, чем на трезвую голову, – еще одно доказательство, что у него в мозгах все было наоборот; и я улыбнулась, думая, какая же он удивительная, волшебная снежинка. Даже его внешность – темная, суровая, угрожающая – была полной противоположностью душе, заключенной внутри нее.

Когда, выглянув в окно, я увидела под собой бесконечные метры воды вместо привычной стены тридцатиметровых строевых сосен, я поняла, что мы почти дома. Чтобы попасть во владения Оппенгеймеров, надо было пересечь озеро по плотине гидроэлектростанции. Этот участок дороги всегда нервировал меня, потому что на нем машину отделяла от озера лишь тоненькая полоска травы и простые перила – довольно призрачная защита от верной смерти. Но Ганс, естественно, выбрал именно это место, чтобы остановиться и насладиться видом.

Когда он притормозил и съехал на травяную обочину, я запаниковала, думая, что мы прокололи шину, но Ганс не казался ни расстроенным, ни обеспокоенным. Он не стал вызывать аварийку и не полез за домкратом, а опустил все четыре окна и сделал музыку погромче.

– Вылезай, – ухмыльнулся он, стискивая мне бедро и выскакивая из машины.

Я последовала за ним, не задавая вопросов, влекомая пульсирующим светом, идущим от его тела. Энергетическое поле Ганса больше не было алым, алым, алым. Оно было розовым, розовым, розовым. Мне хотелось до него дотронуться. Запустить в него пальцы и посмотреть, растает ли оно, как пар, или замерцает, как голограмма.

Ганс перелез через металлические перила, отчего у меня захватило дыхание, повернулся и протянул руки, чтобы помочь мне. Забыв о страхе, я схватилась за его светящиеся руки и загляделась на слабое розовое свечение, окружавшее и мои руки.

Мы совпали.

Мы совпадали.

– Слушай, – сказал Ганс, когда я уселась на перила рядом с ним. Он обнял меня за плечи и поцеловал мою взлохмаченную макушку, а в машине как раз заиграла очередная песня.

Ганс велел мне слушать, но я была слишком занята тем, что восхищалась видом, чтобы что-то услышать. Поверхность озера выглядела так, словно кто-то взял ночное звездное небо и расстелил перед нами, как одеяло для пикника. Миллион хрустальных сверкающих точек мерцал и парил под нами, а еще миллион наполнял воздух прямо на расстоянии вытянутой руки.

– Слышишь? – спросил Ганс. – Первая звезда, что видишь, может ею не быть, – я непонимающе моргнула, но потом сообразила, что он повторяет строчку из песни. – Как ты думаешь, что это означает?