Б. Истон – Молитва о Рейн (страница 5)

Потому что лайферу есть ради чего жить.

— Я могу идти? — спрашивает он скучающим голосом. Трое гангстеров пристально смотрят на него, а Уэс отвечает им таким взглядом, будто они несносные дети, заставляющие его опаздывать на работу.

Я готова рассмеяться. Совершенно незнакомый человек увел меня под дулом пистолета и доставил в мой самый страшный кошмар, и я позволила ему сделать это. А все потому, что тупой дуре понравился его взгляд.

Ночной кошмар! Да-да! В любую минуту четыре всадника могут ворваться в эту дверь и убить нас всех! Это просто ночной кошмар! Должен быть кошмаром! Просыпайся, Рейн! Просыпайся!

Я верчу головой, отчаянно ища характерное черно-красное знамя с датой 23 апреля, какое-то пламя, дым, хоть что-нибудь, но на стенах висят только телевизионные мониторы, показывающие видео счастливых белых людей, поедающих трехдолларовые пакеты «Доритос».

Это не сон. Это всего лишь я, три насильника и парень, пытающийся продать меня им.

Сглатываю.

Головорезы переглянулись, а потом снова посмотрели на мужчину позади меня.

Тот, что слева, злобно смотрит на него и сплевывает на землю:

— Твоя пусястая задница даже пули не стоит.

— Давай, красавчик, — говорит тот, что справа, через свои золотые грили, кивая головой в сторону двери, — убирайся к чертовой матери.

Тот, которого я узнаю, смотрит прямо на меня, облизывая тонкие потрескавшиеся губы:

— Ты ни хрена не разговаривала со мной, когда мы учились в школе, но теперь я заставлю тебя кричать мое имя.

Ужас скользит по моим венам, когда все три гнилые улыбки приближаются, и слезы щиплют глаза, когда я смотрю, как лайфер проходит мимо, оставляя меня расплачиваться за его драгоценные продукты.

Раздвижные стеклянные двери позади деревенской мафии открываются, и моя единственная надежда направляется к ним. Он останавливается в дверях и бросает на меня последний взгляд. Но выражение его лица не холодное и бесчувственное, как я ожидала. И вовсе не выражающее раскаяние. Уэс полон решимости что-нибудь предпринять. Его зрачки сужаются и перебегают сначала на стеллаж, а затем обратно. Команда.

Или предупреждение.

До того, как успеваю понять, что это значит, Уэс подносит два пальца ко рту и издает самый громкий свист, который я когда-либо слышала.

Собаки снаружи поднимают головы, и прежде, чем уроды в красных банданах успевают обернуться, Уэс хватает пакет чипсов с полки и разрывает упаковку пополам. Соленые оранжевые треугольники сыплются на троицу подобно конфетти, когда стая голодных собак врывается внутрь через открытые раздвижные двери. Мой мозг кричит мне бежать, но все, что я могу сделать, это стоять с открытым ртом, пока собаки настигают ублюдков, рыча и лая, скребя и царапая когтями все, что находится между ними и обещанием еды.

Пока я наблюдаю за разыгрывающейся передо мной сценой, чья-то рука хватает меня за запястье и тащит за дверь. Я не смотрю на огра, когда мы проходим мимо, не останавливаюсь, чтобы взять его пулемет или поискать свой пузырек с таблетками — две вещи, за которые буду пинать себя позже. Я даже не хромаю. Все, о чем могу думать, когда мы с Уэсом бежим через парковку, — это как можно быстрее убраться из этой адской дыры.

Как только мы оказываемся за хлебным фургоном, Уэс сует мне в руки пакеты с продуктами и хватает свою кобуру с пистолетом.

— Ты в порядке? — спрашивает он, натягивая коричневые ремни поверх рубашки.

— Угу, — фыркаю я, надевая пакеты на локти, чтобы они не свалились во время езды.

— Хорошо, — натягивает он свой черный шлем на лицо.

Хорошо.

Мои щеки покалывает, когда сажусь сзади него на байк. Как только моя задница шлепается на сиденье, я прижимаюсь к спине Уэса, и мы вылетаем с парковки на шоссе. Где-то за нами раздаются выстрелы, но я не оглядываюсь назад.

Да и вперед тоже не смотрю.

Три дня до апокалипсиса. Я уже ничего не жду. 

ГЛАВА III

Рейн

Направо, налево, направо, направо, налево.

Мы петляем по кладбищу из машин на дороге, и я погружаюсь в транс. Адреналин от нашего побега начинает выветриваться, забирая с собой остатки анальгетика, а мой разум — забредать на опасную территорию.

Воспоминания не возвращаются. Эмоции. Плохие. И случайная нежелательная картинка в моей голове. И я не понимаю — это реальное воспоминание или из ночных кошмаров.

Не хочу знать.

Я зажмуриваюсь и пытаюсь петь про себя, но каждая песня, которая приходит мне на ум, печальная. Или о жестокости. Или то и другое сразу.

Композиция «Semi-Automatic» «Двадцать одного пилота» заставляет меня думать о «10 A.M. Automatic» группы «Блэк Кейс», которая напоминает мне «Black Wave» К. Флэй, а после этого в голове всплывает «Blood in the Cut» К. Флэй, затем «Cut Yr Teeth» Киссисиппи, и снова Пилотов «Cut My Lip».

Я начинаю искать счастливую песню у «Двадцать одного пилота» — она должна быть, — когда Уэс резко поворачивает направо, въезжая в Хартвелл парк. Крепче прижимаюсь к нему на повороте, пакеты с едой перекрывают кровоток в руках, и я пытаюсь понять, какого черта мы здесь делаем.

Это место знавало лучшие дни. Обертки из «Бургер Пэлас», раздавленные пивные банки, и сигаретные окурки, рассыпанные по земле, как грязная снежная крупа, а в добавок ко всему остальному — граффити; кто-то забрызгал из баллончика гигантскую букву «S» на вывеске, так что теперь она читается: «Шатвелл парк» (Shartwell Park).

Ладно, это мое любимое творение.

Уэс заезжает прямо на траву и паркуется рядом с детской площадкой. Я неохотно отпускаю его, слезаю с забрызганного грязью байка. Опустив пакеты на землю, я массирую продавленные канавки у себя на руках, чтобы кровь снова начала циркулировать.

Как только шлем снят, Уэс хватает сумки и направляется вверх по желтой лестнице к верхней части игровой постройки. Я откидываю голову назад и прищурившись смотрю на него, когда он исчезает за выступом.

— Почему ты остановился здесь? Любишь кататься с горки или что-то в этом роде?

— Собаки не могут лазить по лестницам, — отвечает он громко, одновременно шурша пакетами и разрывая картонные коробки.

Вот черт.

Оглядевшись вокруг, чтобы убедиться, что нет никаких признаков трех главных врагов — хулиганов, насильников и бешенных собак, я поднимаюсь по лестнице и обнаруживаю Уэса, сидящего спиной к перилам и уже отправляющего в рот последний кусочек протеинового батончика.

— Черт. Ты действительно голодный.

Он комкает обертку и бросает ее в море мусора под нами, прежде чем предложить мне открытую коробку. Жест добрый, но взгляд у него жесткий. Парень хрустит полным ртом, набитым химически модифицированными питательными веществами.

— Эм, спасибо, — я достаю из коробки протеиновый батончик и снимаю упаковку. В тот момент, когда мои зубы погружаются в этот солено-сладкий источник наслаждения, невольный стон вырывается из горла. Это первое, что я съела не из фритюрницы ресторана за последние дни. А может, и дольше.

— То, что там произошло было чертовски глупо.

Я глотаю последний кусочек и осмеливаюсь взглянуть на своего рассерженного спутника. Хоть он и сидит, а я стою, выражение его лица пугает меня до чертиков.

— А, да. Извини за это.

— Я же сказал, что вытащу тебя оттуда, если ты будешь держать рот на замке́ и последуешь моему примеру. Ты ни хрена из этого не сделала.

Я вздрагиваю и выдавливаю из себя неловкую полуулыбку.

— Я следовала за тобой, вроде, почти все время, — моя улыбка гаснет.

— Да, и ты почти все время не закрывала свой гребаный рот, — Уэс опускает свой острый, как лезвие взгляд и снова начинает рыться в мешках.

— Я же сказала, что мне очень жаль. Может быть, в следующий раз тебе стоит похитить кого-нибудь менее импульсивного.

Уэс срывает крышку с другой коробки, игнорируя меня.

Я скрещиваю руки на груди и пытаюсь надуть губы, но это довольно трудно, когда он, как пятилетний ребенок, откручивает колпачок от пакетика с яблочным пюре.

— Мужик, — хихикаю я, — ты не ждешь апокалипсиса. Мы умрем через три дня, а ты сидишь здесь и беспокоишься о пяти группах продуктов.

Уэс застывает с мешочком в дюйме от его приоткрытых губ:

— А кто такие «мы»?

— Эм, ты, я, — развожу руки в стороны и оглядываю, окружающую нас картину пустой свалки в парке, — все.

— Я не собираюсь умирать, — говорит Уэс, прежде чем обхватить губами горлышко пакетика.

Что-то в том, как он смотрит на меня, заставляет мои щеки пощипывать.

Я отшучиваюсь и щелкаю пальцами.

— Я так и знала, что ты лайфер! Знала! — я сажусь напротив него и наклоняюсь вперед. — Итак, скажи мне, лайфер, если мы не собираемся умирать, то что, по-твоему, означают эти кошмары? Ты думаешь четыре всадника апокалипсиса появятся 23 апреля, чтобы заплести нам косички и поиграть в ладушки? — при упоминании косичек, я протягиваю руку и касаюсь того места, где должны были быть мои.

Упс. По-прежнему их нет.