Б. Истон – Финансист (страница 51)

– Да уж, я заметила, когда у меня были потуги, – ухмыльнулась я, но Кен не обратил внимания и продолжил бодро перечислять все то, что я упустила за последний час.

«Господи, сколько же он говорит».

«И улыбается».

«Как-то все это странно. Почему он так странно себя ведет?»

«И он сам на половине этих фото. Похоже, он заставил кого-то снимать себя с младенцем».

«Господи, неужели Кен… в восторге?»

Кена в восторге мне удавалось увидеть только тогда, когда открывался новый футбольный сезон, да еще когда он находил на кабельном канале новый фильм с Хью Грантом. Но вот он, расхаживающий по больничной палате, сияющий и болтающий о каких-то перцентилях, пока я терпеливо жду, чтобы он отдал мне моего ребенка.

Кен не собирался стать прекрасным отцом. Он уже им был.

А мне как раз пришлось поработать над тем, чтобы стать прекрасной матерью.

Когда я вернулась из больницы, я выглядела так, словно еще была беременна. Я была в ужасе от своего родившего тела. Мне хотелось только приковать себя к тренажеру и жить на диете из теплой воды с лимоном, пока весь вес не уйдет, но я не могла. Я решила кормить грудью, а это означало, что я должна есть. Много. А потом я должна была есть, даже когда уже перестала кормить, чтобы у меня были силы бегать за ним. Каждый прием пищи – да что там, блин, каждый кусок – стал полем невыносимой битвы между желанием быть хорошей матерью и быть худой.

Но хорошей матерью я хотела быть больше.

Я начала заниматься медитацией, чтобы помочь себе сосредотачиваться на том, что действительно важно. Я узнала о благодарности. Я узнала, что вместо того, чтобы ненавидеть собственное тело, я должна быть благодарна ему за все, что оно для меня сделало. А еще в процессе этих духовных поисков я узнала, почему я вообще была такой саморазрушительной перфекционисткой; я родилась с ощущением собственной неполноценности.

Я проводила всю свою жизнь в поисках чего-то, способного заполнить это ощущение пустоты – парни, наркотики, алкоголь, сигареты, достижения, поиски идеала, пирсинг, гонки, – но ничего из этого не работало, потому что пустота не была экзистенциальной. Она не была ни эмоциональной, ни воображаемой. Она была физической.

Эта пустота была в моей матке.

Кен не хотел ни жениться, ни заводить детей, но он отодвинул свои желания, чтобы позаботиться о моих нуждах. Он открыл для меня свой дом, когда я не знала, куда идти. Он дал мне кольцо, когда мне нужна была надежность. Он поддерживал меня во время трудных лет учебы. И в какой цвет я бы ни красила свои волосы и как бы ни болела, он всегда был готов безусловно принимать меня. Кен никогда, ни разу не давил на меня, чтобы я вела здоровый образ жизни; он просто дал мне то, что заставило меня сделать это самой.

Моего сына.

На этом могло бы начаться наше «жили долго и счастливо», но, как и его мать, Мини-Кен тоже родился с чувством собственной неполноты. Едва увидев его, я поняла, что он тоже ищет ответы. Когда он рос, он с решительной улыбкой на ангельском лице сокрушал весь дом, заглядывая под кровати и во все шкафчики. Всегда в поиске. Никогда ничего не находя. Я не могла понять, чего не хватает моему умному, серьезному мальчику, пока ему наконец не исполнилось два и он не научился говорить.

– Мамапапа, – сказал он, переводя свои огромные голубые глаза с меня на Кена. – А когда придет сестренка? Она придет завтра?

Мини-Кен начал спрашивать про свою мифическую сестру каждый день. Он заходил в гостевую спальню и говорил: «Это сестренкина комната». Он рассказывал нам, что у нее светлые волосы и голубые глаза. Он говорил, что будет делиться с ней игрушками и качать ее на качелях. Он даже придумал ей прелестное прозвище – Замерзший Спайдермен.

Мне было так его жаль. Я, как никто, знала, каково это – скучать по кому-то, кого ты в жизни не видел. Я сама жила так до тех пор, пока не родился мой сын. И если мой мальчик хочет сестру, то я хочу дать ее ему.

Но Кен, конечно же, был против.

Однако, будучи верным себе, он пожертвовал ради нас своими желаниями.

Ну, и еще я пообещала ему, что если все будет хорошо, то он сделает вазэктомию.

44

– Что ты делаешь? – прищурился Кен, опираясь на косяк нашей спальни. – Сейчас три часа ночи.

Я положила кисточку от туши и повернулась к Кену, столкнув своим огромным пузом в раковину коробочку теней.

– Мне кажется, у меня отошли воды. Ну, оно пока скорее капает, чем течет, но у меня довольно сильные… – Я вцепилась в край раковины и зашипела сквозь стиснутые зубы.

– Схватки? – закончил за меня Кен.

Я кивнула с искаженным от боли лицом.

– Я позвоню, чтобы мама сейчас же приехала.

– Нет. – Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как адская боль в основании позвоночника начинает отпускать. – Не буди ее. Помнишь, как было в прошлый раз? Мы приехали в больницу в шесть утра, а ребенок родился только в восемь… – Я зажмурилась и уронила тушь, хватаясь руками за поясницу.

Кен приподнял сонную бровь.

– Давай собирай барахло. Я звоню маме и твоему врачу.

Миссис Истон приехала через полчаса, прямо в пижаме. Пока они с Кеном болтали в гостиной, я пыталась дойти от одного ее края до другого. Я улыбалась, вставляла пару слов в их беседу, делала два шага и сгибалась от боли. Вдохнуть, выругаться, моргнуть, скорчиться, выпрямиться, улыбнуться и все сначала по-новой.

– М-да, – сказала миссис Истон, с ужасом глядя на меня. – Вези-ка ты ее в больницу.

Кен помог мне забраться на пассажирское сиденье своего джипа и проехал мимо ближайшей больницы, чтобы попасть в другую, лучше. В ту, которую я заранее осмотрела и в которой заполнила все нужные для приема документы. В ту, где меня должен был ждать мой врач, как только мы ему позвоним. В которой меня ждал план моих родов на восемнадцати страницах.

Ту, которую, кажется, я так и не увижу, потому что мой младенец сейчас родится прямо тут, в чертовом «Ниссане» Кена.

У них была специальная аварийная парковка для всевозможных ситуаций, но Кен не поехал туда. Он заметил место на парковке для пациентов в чертовых ста метрах от входа и начал выгружать все, что я собрала с собой, – мою сумку, свою сумку, сумку для младенца, две обычные подушки, мою специальную подушку, мой молокоотсос, огромный мяч для упражнений, запасной экземпляр плана родов в прозрачной пластиковой папке, печенье для медсестер…

– Кен! – заорала я, успев пройти метров пять до того, как мощная схватка заставила меня вцепиться в бетонное ограждение, чтобы не упасть. Указывая на стеклянные двери впереди, я завизжала: – Тащи чертову коляску!

Кен бросил все и через секунду вернулся с креслом на колесах, санитаром и тележкой для всего нашего барахла. Я не могла стоять, но мне казалось, что я и сидеть не смогу. Так что я встала на подставку для ног, вцепилась в подлокотники и въехала в госпиталь с торчащей над сиденьем задницей.

Когда мы оказались внутри, эти сволочи за приемной стойкой заставили меня торчать там, пока Кен заполнял… еще… какие-то… бумаги.

– Я уже… а-а-а-а-а-ар-р-рх-х-х-х… это делала! – заорала я. Заорала. Прямо посреди мирного больничного фойе я орала, извивалась, а потом… Начала тужиться и кряхтеть. Господи. Это был низкий, животный звук, и он звучал так, как будто я пыталась насрать там самую большую в мире кучу. Мне было дико стыдно, но я не могла остановить эти идущие из меня звуки. – Мои бумаги… все… А-а-а-а-ы-ы-ы-ыр-р-рх-х… там! Мне нужна… Ы-ы-ы-ы-ыр-р-рх-х-х-х… Эпидураль!

Я знала, что эпидураль, скорее всего, не поможет, но в этот момент я была готова попробовать.

– Мэм, ваш доктор еще не приехал, но у нас есть акушерка, которая может помочь вам…

– Никаких акушерок. Мне нужен анестезио-о-о-о-о-о-оло-о-о-о-ог!

– Простите, мэм, но на это нет времени. Ваш ребенок уже рождается.

«Мой что-что?»

И тут они наконец откатили меня в палату, переодели в огромный бумажный халат – что было почти невозможно с головой у меня в вагине – и потом сразу отвезли меня в родовую палату, где на меня напали медсестры.

Я ничего не видела. Я не могла открыть глаза, даже если бы хотела. Боль была такой дикой и всеохватной, что я могла только сморщиться, вцепиться руками в свои бедра и орать.

Ну да, и еще кряхтеть.

К счастью, акушерка была просто какой-то чертов ангел-ниндзя, и спустя двадцать невыносимых минут она вручила мне совершенно прекрасную новорожденную девочку с огромными голубыми глазами и длинными черными ресницами. Эта малышка не пялилась на меня, как ее брат. У этой крошки вообще не было никаких забот. Она несколько раз моргнула, после чего, довольная увиденным, свернулась у моей груди, насосалась и заснула.

Я улыбнулась Кену, который выглядел страшно довольным собой.

– Отлично! – сказал он, поднимая вверх ладонь. На его измотанном лице сияла огромная улыбка.

Я поглядела на своего мужа и тихо хлопнула его по руке, стараясь не разбудить малышку.

– Ни врача. Ни эпидурали, – просиял он еще шире. – Это будут самые дешевые в мире роды!

Благодарности

Кен, я думаю, твое эго уже и так надуто до конца жизни. Следующий!

Мам, ты скала, на которой я стою, пытаясь достать до звезд. Если я хотя бы вполовину так поддерживаю своих детей, как ты поддерживала меня, значит, я отлично справляюсь. Спасибо тебе за все.

Я хочу поблагодарить всю семью Кена за то, что они, зная, чем я занимаюсь, никогда в это не вникают и самоотверженно соглашаются сидеть с детьми, чтобы мы с Кеном могли летать по миру и заниматься всем этим. Да, вам запрещено читать мои книги или делать вид, что вы вообще про них знаете, но вы все равно поддерживаете меня, и за это я очень вам благодарна. И отдельное спасибо, что вы теперь, пусть и неохотно, но позволяете мне обнимать вас.