Б. Истон – Финансист (страница 19)

Задыхаясь, я вцепилась в него, изображая фальшивый оргазм. Но эмоционально я пережила его по-настоящему. Кен, воплощенная картина самодисциплины, только что кончил во мне, не задавая никаких вопросов. Он доверился мне. Он обнимал меня. Он показал мне свой пунктик. А самое главное, он наконец отдал мне то, что ценил превыше всего – контроль.

Так же, как свою ДНК, которая, я уверена, теперь навсегда впечаталась мне под ногти.

С опустошенным членом и спиной, располосованной, как призовая индюшка, Кен стал другим человеком.

Следующие несколько часов мы провели, обнимаясь, болтая, щекоча и поддразнивая друг друга, а когда я оседлала его для второго раунда, мой оргазм стал не просто настоящим. Он стал откровением.

Откровение состояло в том, что я была полностью трахнутой.

12

Той ночью мне приснилось, что я оказалась в прошлом, в 1600-х, и меня хотели казнить как ведьму в какой-то богом забытой мелкой деревне. Меня привязали к столбу на центральной площади, и все эти доисторические люди бегали вокруг с факелами, крича, что я – отродье Сатаны.

– Еретичка! – вопили они, потрясая кулаками. – Изыди!

Я так и не узнала, в чем же я провинилась, потому что за секунду до того, как я проснулась, они сгрудились вокруг, читая молитвы, и поднесли свои пылающие палки к куче соломы у меня под ногами.

Я вскрикнула и резко села в постели. Одеяло Кена было горячим на ощупь, когда я дотронулась до своих ступней сквозь пухлую ткань, и мой полубессознательный мозг решил, что кровать и вправду горит. В панике оглянувшись, я поняла, что все-таки не должна вот-вот погибнуть. Изножье кровати было горячим потому, что лучи солнца, проходящие через полукруглое окно над кроватью, фокусировались и светили прямо в это место.

Кену же явно было плевать на этот эффект увеличительного стекла; он спал, свернувшись клубком где-то в верхнем углу кровати, куда солнце не доставало. Он лежал ко мне спиной. Его руки стискивали подушку. И между нами было расстояние как минимум в метр.

Вот такие ночные объятия.

Я взглянула на часы на прикроватном столике. Было чуть больше половины девятого. Слишком напуганная, чтобы снова заснуть, я свернулась рядом с Кеном, прижимаясь к его теплому телу, и поцеловала его в плечо.

– Кен… – прошептала я.

– Хм-м-м-м…

– На это окно надо повесить какие-то жалюзи.

– Не-а, – Кен помотал головой и плотнее свернулся вокруг своей подушки.

– Но почему? – прошептала я.

– На заказ, – буркнул он. – Дорого до жопы.

Я надулась, хоть он меня и не видел. Если я буду ночевать тут достаточно часто, придется проявить фантазию. Может, завесить окно простыней? Или газетой? Так поступают все серийные убийцы, да? Кену понравится.

– Эй, – прошептала я чуть погромче. – Хочешь пойти сегодня в музей? Там у них выставка из Парижа…

Кен хрюкнул и сел в постели, повернувшись ко мне спиной. Лучи утреннего солнца осветили все красные вспухшие царапины, которые я сотворила на нем прошлой ночью. При виде этого моя рука прижалась ко рту, а сердце провалилось куда-то в желудок.

– Не могу, – зевнул Кен, потирая лицо. – Мне надо на работу.

– Кен, твоя спина! – выкрикнула я себе в ладонь. – Боже! Прости меня!

Кен сонно потянулся и встал, отчего стало видно еще больше царапин, идущих по его подтянутой, тугой заднице.

«Боже святый. Я какой-то монстр».

Обернувшись, Кен впервые за утро поглядел на меня. Его глаза были сонными, лицо – спокойным.

– Ничего.

Я моргнула.

– Тебе больно?

Кен посмотрел на меня, как будто я задала тупейший в мире вопрос, и слегка наклонил голову набок. Его брови чуть-чуть приподнялись.

– Ты не можешь сделать мне больно, – заявил он. Как будто это было очевидно. Как будто я сама должна была это знать. После чего пронес свое высокое, стройное, прекрасное тело через комнату и исчез за дверью.

«Ты не можешь сделать мне больно».

Я уставилась в открытую дверь, моргая от обиды, вызванной этим небрежным замечанием.

«Ты не можешь сделать мне больно».

Его слова все еще звенели у меня в ушах, когда я услышала доносящийся откуда-то из коридора звук льющейся воды.

«ТЫ… не можешь… сделать мне больно».

Я понимала, что это, скорее всего, относилось к его болевому порогу, и в этом не было ничего личного, но я воспринимала это именно так.

Это было как пощечина.

С утра я предоставила Кену максимум личного пространства. Я подождала, пока он выйдет из ванной, прежде чем пойти чистить зубы. Я долго возилась, нанося лишний слой подводки на глаза и так и сяк укладывая свой взлохмаченный бордовый боб, не в силах решить, зачесать ли его за одно ухо или просто перекинуть вперед и спрятаться за ним, как Кузен из Семейки Аддамс.

В конце концов я остановилась на ухе и изрядной порции фальшивой бодрости. Натянув драные джинсы и черную майку, я сделала глубокий вдох, высоко подняла голову и спустилась по лестнице, как крутая панк-рок принцесса, которую всегда пыталась изображать.

«На фиг этого Кена Истона. Кто он вообще такой? Подумаешь, умный красавчик с убойным телом и офигенным домом. Да плевать. У него даже татуировки нету. Я отказываюсь переживать из-за парня, у которого набито меньше, чем рукав. И у которого нет хотя бы трех пирсингов».

– С добрым утром, – разулыбалась я, входя из гостиной в кухню.

Кен сидел за залитым солнцем столом и ел хлопья из миски. Его волосы были мокрыми после душа. Я чуяла запах мыла «Ирландская весна» через всю комнату. На нем была светло-голубая рубашка, и глаза поэтому казались двумя тропическими лагунами.

Глаза, которые были прикованы к телевизору в гостиной, где мужик в костюме оглашал биржевые новости.

– Хрустики с корицей? – поддразнила я, кинув осуждающий взгляд на коробку, стоящую на столе. – А я-то думала, что ты парень «десяток-яиц-на-завтрак».

Голубые глаза Кена повернулись ко мне.

– Завтрак чемпиона, – ответил он с кривой улыбкой. – Хочешь?

Мой желудок заурчал – нет, зарычал в ответ. Я ответила на обжорство, случившееся в траттории «Густо» в День Валентина, полным воздержанием от пищи на следующий день, но сейчас уже шел день второй, и это было на грани. Даже для меня.

Я почувствовала, как мой рот наполняется слюной, а руки начинают дрожать при виде этой коробки на столе, полной пустых калорий. С этого простого вопроса во мне началась привычная борьба. Борьба между основным инстинктом выжить и моим нерациональным желанием быть Кейт Мосс. Клыки голода впились в стенки моего желудка, но не произвели на меня желаемого эффекта. Мне нравилась боль. Мне нравилось смотреть, сколько я могу вынести, пока она не станет невыносимой.

Может, мы с Кеном, в конце концов, не так уж и отличались друг от друга.

– Нет, спасибо, – ответила я, сглотнув полный рот слюны.

Кен прищурился.

– Ты из тех, кто не завтракает?

– Ага, – ответила я на его вопросительный взгляд упрямым вызовом.

Кен пожал плечами и отнес свою миску в раковину.

С момента, как мы проснулись, он до меня не дотронулся. Блин, да он едва заговорил со мной.

Я стояла посреди кухни, ощущая себя неловкой и нежеланной, а Кен поставил миску и ложку в посудомойку. Открыв соседний ящик, он начал вынимать оттуда всякие мелочи, рассовывая их по карманам своих низко сидящих штанов – ключи от машины, бумажник, синюю ручку, кажется, пачку жвачки. Потом, вынув из ящика последний предмет, он помедлил.

– Мне надо идти, – сказал он, кладя этот предмет на кухонный стол. – Ты запри, когда будешь уходить, ладно? – И Кен убрал руку, оставив на столе… один… серебряный… ключ.

У меня отвисла челюсть. Вытаращенные глаза так и впились в него. А мой мозг визжал на высокой ноте одну-единственную букву, которая звучала довольно похоже на слово «КЛЮ-Ю-Ю-Ю-Ю-ЮЧ»!

Я изо всех сил закивала, вереща:

– Ладно!

А потом бросилась на него.

Отправив Кена, всего измазанного в прозрачной губной помаде, на работу, я заперла дверь, повернулась и оказалась в стране Оз. Солнце грело мою бледную кожу. Птички распевали хором. Куст веселых желтых ромашек начинал цвести под огромным грушевым деревом в палисаднике Кена. Чертова зима наконец убирала от меня свои руки.

В декабре наши отношения с Гансом рухнули и сгорели, захватив с собой нескольких близких друзей и мой первый опыт взрослой независимой жизни. В январе я вернулась в надежную раковину родительского дома, снова став ходящим в джинсах, пишущим контрольные, изучающим психологию призраком студента. Но сейчас, в феврале, возвращаясь домой и восхищаясь блестящим новеньким ключом, висящим на кольце рядом с газовым баллончиком, я ощущала то, чего не испытывала уже давным-давно.