Б. Истон – Дьявол Дублина (страница 9)

Это было моё. Моё.

И он, сука, забрал это.

— Нет.

На этот раз я услышал слово не только в голове, но и ушами. Я сказал его вслух. И мне захотелось сказать его ещё раз.

— Нет.

Я представил, как в животе разгорается огонь, превращая слёзы в пар ещё до того, как они успевают упасть.

— Нет.

Моя кровь стала реками расплавленной лавы, выжигая печаль, слабость, стыд, ненависть к себе, очищая всё до чистой, неразбавленной ярости.

— Нет.

Железная дверь, державшая меня в молчании столько лет, расплавилась и стекла вниз по горлу, а мой голос отразился от недостроенных стен — громкий, ясный, сильный.

— Нет!

Мои руки сжались в кулаки, стискивая волосы, сжимая изо всех сил, несмотря на боль, разливавшуюся по пальцам. Потом я начал рвать и драть, крошить пряди, пока они не превратились в миллион мелких кусочков, но этого было недостаточно.

Я хотел уничтожить что-нибудь.

Огонь ревел внутри меня, когда глаза метались по чердаку в поисках ещё чего-то, что можно разрушить, но всё вокруг принадлежало отцу Генри. Он наказал бы меня, даже если бы я просто опрокинул стакан воды. В этом доме было только одно, что его не волновало…

…и это был я.

Я посмотрел на свою руку, вдохнул и с силой ущипнул её. Глаза сжались, когда я выкручивал кожу до предела, и прохладная волна боли прокатилась по плечу, вверх по шее и по лицу.

Я делал это снова и снова — руки, ноги, грудь, живот — щипал, бил, царапал, кусал, пока внешняя боль не накрыла меня полностью, заглушая огонь внутри.

Но когда я наконец погасил эту кровожадную ярость, боль осталась.

Голова пульсировала. Пальцы ныли и опухали. Руки и ноги болели в тысяче разных мест. А горло ощущалось так, будто его зашили колючей проволокой.

И вместе с этим пришло страшное осознание.

Во мне была часть, которая досталась мне не от Бога. Что-то тёмное. Жестокое. Злое. Беспощадное.

Оно обладало собственной силой. И оно хотело убивать.

Я знал, что никогда больше не смогу выпустить это наружу. Я знал, что никогда не смогу позволить им увидеть…

…что всё это время они были правы насчёт меня.

Глава 4

Дарби

— Дарби, не отставай. Мы опоздаем, — мама потянула меня за руку, и я побежала следом, несмотря на волдыри, которые с каждым шагом набухали под жёсткими белыми церковными туфлями.

Дедушка уже ушёл вперёд футов на пятьдесят. Церковь была совсем рядом с его домом, и он всегда настаивал идти пешком — якобы ездить по воскресеньям противоречит Библии. Но мне это казалось глупостью. Если воскресенье день отдыха, то почему я обливалась потом в синтетическом платье из секонд-хенда?

Ах да. Из-за отца Генри.

Он действительно нагнал страху на всю свою паству. По дороге дедушка сказал нам, что в прошлый раз, когда кто-то опоздал на его проповедь, отец Генри заставил этого человека встать перед всеми и прочитать молитву, прося «нашего Небесного Отца» о прощении. Дедушка говорил об этом так, будто это была самая страшная кара на свете, но для десятилетней девочки, которая ходила в церковь раз в год, попросить прощения звучало куда лучше, чем стереть себе кожу на ногах этими адскими туфлями.

— Я не могу быстрее, мам. У меня ноги болят!

— Ты вообще понимаешь, как мне будет стыдно, если нас заставят встать перед всей деревней и прочитать «Отче наш», а ты даже слов не знаешь! И твой дед поймёт, что я тебя в церковь не вожу.

Она глянула на часы и ускорила шаг.

— Чёрт. Повторяй за мной. Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твоё…

Мама потащила моё упирающееся тело за поворот дороги, и впереди показалась часовня. Серый камень. Витражи. Один высокий шпиль и две большие красные двери, словно из Средневековья, с тяжёлой чёрной фурнитурой. Когда я впервые приехала в Гленшир, мне казалось, что церковь хочет меня съесть.

То, что бабушка была похоронена на кладбище за ней, явно не помогало.

— Так, теперь ты.

— Что? — я моргнула, глядя на маму, когда она обернулась и уставилась на меня через плечо.

— Ты вообще не слушала! Дарби! Через пару минут отец Генри заставит нас встать перед всеми и...

— А можно я просто останусь снаружи?

Мама остановилась и повернулась ко мне. В её усталых ореховых глазах вдруг вспыхнула надежда.

— Дарби, ты гений.

Она поцеловала меня в макушку и указала на лужайку рядом с парковкой.

— Если я одна зайду внутрь, могу тебе доверять, что ты постоишь здесь, пока служба не закончится?

Я даже не успела кивнуть, как мама подхватила подол платья и побежала через гравийную парковку, бормоча «Отче наш» себе под нос.

Дедушка придержал для неё тяжёлую входную дверь, явно не понимая, почему я не иду следом. Наверное, она сказала ему, что всё в порядке, потому что он махнул мне рукой как раз в тот момент, когда колокола на шпиле начали звонить. Я считала каждый глухой удар, пока звук не растворился в утреннем тумане.

Ровно десять.

Я простояла в своём колючем белом воскресном платье, в кружевных белых носках и дурацких белых туфлях — не знаю сколько времени. Внутри заиграл орган. Музыка была жуткой, такой, какую ожидаешь услышать в доме с привидениями.

Всё в этом месте было страшным, особенно кладбище за церковью, но тот кусочек травы, на котором я стояла, был совершенно безопасным. И на нём росли жёлтые одуванчики точно такого же цвета, как резиновые сапоги, которые мама купила мне, чтобы я не угробила ещё одну пару обуви на дедушкином грязном пастбище. Мне нравились эти сапоги. Они были очень удобными, и Келлену, кажется, тоже понравились. Он всё время смотрел на них накануне. Или, может, он просто смотрел на землю. С этими волосами, падающими на лицо, трудно было понять.

С заплетённой французской косой он выглядел таким красивым. Как один из солдат времён Войны за независимость.

Мысль о нём заставила что-то сжаться в груди. Я села на траву, сорвала одуванчик и начала крутить его между пальцами, вспоминая, как он выглядел прямо перед тем, как убежал от меня.

Он всегда от меня убегал.

Я стащила свои дурацкие туфли и носки и поставила босые ноги на траву. Я знала, что мама будет в ярости, если увидит меня сидящей на земле в воскресной одежде, но она всегда на что-нибудь злилась. Когда я спрашивала её, почему она такая сердитая, она говорила, что устала быть и мамой, и папой одновременно. Но мне это казалось странным. Папы ведь ничего не делают.

Мой даже не вспоминал позвонить в день рождения.

Я заправила жёлтый цветок за ухо и решила сорвать ещё один — для бабушки. Я знала, каково это быть забытой. Я не собиралась позволить ей чувствовать то же самое только потому, что она застряла на страшном старом кладбище.

Поднявшись, я стряхнула траву с бедер, взяла туфли в руки и подошла к металлической калитке, ведущей на кладбище. Она заскрипела так громко, словно могла разбудить мёртвых, но внутри было совсем не страшно. Страшным был маленький домик за кладбищем. Раньше я его не замечала, но теперь он стоял там — на краю леса, грязно-белая оштукатуренная хибара, которую медленно пожирали деревья. Мне показалось, что кто-то смотрит на меня. Или, может, это призраки внутри уставились на меня сквозь окна. Наверное, поэтому кладбище и не казалось таким жутким, решила я. Потому что все призраки были там.

Я осторожно шла между могилами — на случай, если духи действительно наблюдали за мной, пока не добралась до бабушкиной. Её надгробие было чище и блестело сильнее, чем все остальные.

✝

Мэри Кэтрин О'Толл

1942 ~ 2008

Любящая жена, обожаемая мать, ужасная кухарка.

Её будет очень не хватать.

Я вспомнила, как мама страшно разозлилась, когда увидела, какую надпись дедушка распорядился написать на надгробии.

Она сказала, что это «безвкусно», а дедушка только расхохотался, хлопнул себя по колену и сказал:

— Безвкусно. Ага. Хорошо сказано.