Б. Истон – Дьявол Дублина (страница 25)

За эти годы Объединённое Ирландское Братство обзывали как угодно — политической партией, ополчением, террористической организацией, революцией. И, возможно, когда-то, до Смуты⁶, так оно и было. Но теперь это была обычная организованная преступная семья. Коррумпированная. Одержимая властью. Отравленная жаждой крови. Они утверждали, что их цель — освободить Северную Ирландию от тирании британского правления и воссоединить ирландский народ под одним суверенным флагом. Старейшины верхушки отказывались даже говорить по-английски. Они настаивали, что мы никогда не будем по-настоящему свободны от язвы колонизации, пока не восстановим гэльский язык и культуру. Благородная идея в теории. Та, что красиво смотрится на бумаге. Или в ушах бездомного семнадцатилетнего пацана, которого только что поймали на карманной краже на дублинском вокзале.

В тот день меня заметил сам Шеймус, квартирмейстер ОИБ. Вместо того чтобы сдать меня, он отвёл меня в штаб-квартиру Братства и познакомил с их бойцами. Командой таких же изгоев, как и я, которые делали всю грязную работу — взламывали компьютеры, прослушивали телефоны, делали бомбы, ломали колени, всё, чтобы финансировать и защищать Братство. Особенно торговлю оружием. Это был их хлеб с маслом, и дела шли отлично. Но Шеймус не сделал меня бойцом сразу. Он сказал, что хочет меня в охрану.

Я не был самым крупным парнем. Я ещё рос и был жутко истощён, но Шеймус что-то во мне увидел. То, что я уже совершил. И то, на что был способен снова.

Он знал, что я был убийцей.

И именно им он меня и сделал.

Дни я проводил, питаясь, тягав штанги, спаррингуясь и стреляя. Ночи — изучая ирландский язык. Я не тусовался с другими бойцами. Не говорил, если ко мне не обращались. И когда я совершил своё первое убийство, защищая Шеймуса во время обычной передачи оружия, которая пошла наперекосяк, я даже не дрогнул. Через год я вырос из охраны в силовики, а к двадцати годам стал самым известным киллером ОИБ.

Я обменял одну камеру на другую. Просто в этой кормили лучше и не трогали меня.

Но всё это вот-вот должно было измениться.

Подбежав обратно к арендованной машине Дарби, я закинул сумку в багажник и вернулся за руль. Сердце колотилось как бешеное.

— План меняется, — сказал я как можно спокойнее, выезжая на дорогу, которая должна была увезти нас к чёрту из Гленшира. На этот раз навсегда. — Придётся ехать на ней чуть дольше.

Сидя на пассажирском сиденье, Дарби уже выглядела как преступница. На ней был мой черный бомбер и чёрная шапка, которую я заставил надеть перед выходом — волосы у неё всё ещё были мокрые, и я не собирался допускать, чтобы она подхватила простуду. Не хватало солнцезащитных очков — и можно грабить банк.

Будем надеяться, до этого не дойдёт.

Она повернулась ко мне, поджав ноги под себя, как ребёнок.

— Если мы оставим здесь твою машину, ты не станешь подозреваемым?

Я покачал головой.

— Думаешь, нет? В Гленшире пропадают два американца, появляется загадочная машина… Они наверняка пробьют номера и придут за тобой.

— Машина не моя. У меня вообще ничего нет за спиной. Для правительства меня не существует.

Я бросил на Дарби косой взгляд и увидел, как у неё чуть приоткрылся рот.

— Чем ты занимаешься? — прошептала она.

От этого вопроса у меня скрутило внутренности. Я уставился на дорогу, исчезающую в свете фар на скорости восемьдесят километров в час, и попытался придумать ответ, который не был бы правдой.

Пытаясь её успокоить и не зная, что, чёрт возьми, сказать, я протянул руку и сжал ладонь Дарби. В тот миг, когда её пальцы сомкнулись вокруг моих, разум заорал, требуя отдёрнуть руку. Сердце, и без того колотящееся, ускорилось ещё сильнее, но я заставил себя игнорировать сирены в голове и просто дышать. Я посмотрел на неё, чтобы напомнить себе, чьи пальцы держат меня. Что со мной всё в порядке. Что я чувствую себя даже лучше, чем в порядке.

Дарби нежно провела большим пальцем по моим костяшкам. От этой ласки я резко отвёл взгляд и тяжело сглотнул. Горло, глаза, лёгкие, всё горело.

— Ничего страшного, если тебе нельзя мне говорить, — тихо сказала она, будто разговаривала с животным в клетке. — Думаю, я и так всё поняла. Твои волосы. Одежда. То, как ты… знал, что делать там. То, что ты говоришь, будто тебя не существует. Ты ведь из каких-то… спецподразделений, да? Типа секретного агента или шпиона?

«Она думает, что я, мать её, военный. Господи Иисусе».

— Тебе не обязательно отвечать. Я просто… хочу, чтобы ты знал, я правда тобой горжусь. И правда… благодарна. Если бы ты не появился…

Она закачала головой, не позволяя себе продолжить эту мысль.

— Я даже не представляю, чем ты рискуешь, помогая мне.

Её голос сорвался на слове помогая, и вместе с ним что-то треснуло у меня в груди.

Помогая.

Я ей не помогал. Я, блядь, её похищал.

Дарби видела проблески тьмы внутри меня, но вместо того, чтобы признать, чем она была на самом деле, она сочинила себе сказку. Придумала историю — точно так же, как в детстве. Тогда она могла часами рассказывать о плюшевых мишках, живущих в замках, о ведьмах, пожирающих детей, о волшебных зельях, которые защитят нас от зла. И теперь она делала то же самое, только в этой сказке я был не бездушным, бессердечным Дьяволом Дублина, как меня прозвало Братство. Я был героем. Награждённым солдатом, которому пришлось отложить сверхсекретное задание, чтобы прийти ей на помощь. Это была ложь, но, если она не позволяла ей увидеть меня таким, каким меня видел весь остальной мир, если она скрывала от неё правду о чудовище, в которое я превратился, это была ложь, которую я готов был защищать ценой собственной жизни.

— Ты можешь… хотя бы сказать, куда мы едем?

Её голос был таким тихим, таким робким, что мне хотелось закричать. Хотелось схватить её поникшее лицо и заставить посмотреть мне в глаза. Заставить рассказать, что, чёрт возьми, произошло, что превратило ту счастливую, упрямую девчонку, которую я знал, в испуганного ребёнка, съёжившегося на сиденье рядом со мной, — колени поджаты под мою куртку, рука цепляется за мою, она неуверенно спрашивает, куда я её везу, словно у неё нет права знать. Словно теперь она моя собственность и я могу делать с ней всё, что захочу.

— В порт, — процедил я сквозь стиснутые зубы. — Гавань Корка.

— Ох, — удивлённо сказала она. — Мы… поплывём на лодке?

Я покачал головой.

— Нужно кое-что передать. Быстро. Потом поедем в Дублин.

— В Дублин… Это… там ты живёшь?

Я кивнул.

— Это ведь не какая-нибудь военная база, да? Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы...

— Нет, — перебил я её, не в силах ещё хоть секунду слушать эту ложь.

Дарби замолчала. Я испугался, что был с ней слишком груб, но когда бросил на неё взгляд, уголок её идеальных губ был приподнят, и это было совсем не похоже на обиду.

— Что? — спросил я, смягчая тон и остро ощущая, что она снова начала поглаживать большим пальцем тыльную сторону моей ладони.

Даже в темноте я видел, как у Дарби вспыхнули щёки. Она опустила глаза и улыбнулась, глядя на мои изуродованные костяшки.

— Ничего. Просто… когда мы были детьми, я всегда ненавидела, что мне приходилось уходить домой, как только темнело. Я хотела остаться… с тобой. А теперь мне это под силу.

Я уставился прямо перед собой, пытаясь проглотить огромный, рваный ком в горле.

— Не могу поверить, что ты правда здесь, — Дарби сжала мою руку сильнее, и её улыбка исчезла. — Я думала, ты умер.

Я резко повернулся к ней.

— Я гуглила тебя, — сказала она, глядя мне прямо в глаза. — Всё время. Каждый день. Но ничего не находила… пока мне не исполнилось пятнадцать.

Я отвёл взгляд и снова сглотнул.

Чёрт.

— «Любимый священник Гленшира погиб в трагическом пожаре», — процитировала Дарби заголовок по памяти. — Я даже не знаю, что меня разозлило больше — то, что из этого монстра сделали чуть ли не святого, или фраза о том, что останки «трудного ребенка», которого он приютил, «до сих пор не найдены». Пять лет я искала ответ, но они так и не удосужились заняться этим. Просто… до сих пор не найдены.

Казалось, сердце сейчас задушит меня, распирая грудь, поднимаясь к горлу. Я думал, она забыла обо мне. Думал, она решила двигаться дальше. После трёх лет ожидания я окончательно отказался от неё, но Дарби никогда не отказывалась от меня.

Я едва успел съехать на обочину, прежде чем схватил её за затылок и поцеловал так, что у меня потемнело в глазах. Она ахнула, когда мои губы обрушились на её, улыбнулась, когда её язык переплёлся с моим, и когда я наклонил голову и углубил поцелуй, её мягкий ответный стон прошёл по мне, как наркотик, подкашивая ноги, делая меня своим рабом.

Дарби прижала обе ладони, одну горячую от того, что я держал её в своей, другую ледяную к моим щекам и ответила поцелуем, полным облегчения, тревоги и желания… ко мне. Радость Дарби хлынула в мои вены, как чистый, неразбавленный солнечный свет после восьми бесконечных лет ночи.

Но где-то в глубине сознания я понимал, что это неправда. Я знал, что Дарби чувствует это к той бело-рыцарской версии меня, что живёт в её голове, а не ко мне настоящему. Настоящий я заставил бы её бежать куда глаза глядят. Но той части меня, что умирала всё то время, пока её не было, было абсолютно плевать.

Мой член болезненно напрягся под джинсами, когда губы Дарби сомкнулись вокруг моего языка. Когда моя рука сжала пучок влажных рыжих волос. Когда звуки, которые она издавала, превратились из нежных в отчаянные.