Б. Борисон – Любовь на проводе (страница 61)

Он бросает на меня быстрый взгляд, затем снова смотрит на машину. В стекле мы видим свои расплывчатые, волнистые отражения — тёмные головы склонились близко друг к другу, его плечо касается моего.

Он выдыхает:

— Наверное, им будет интересно услышать и про твои свидания. Если, конечно, ты не против.

И как будто последних двадцати минут не было вовсе. Хотя, пожалуй, именно этого я и хотела, в груди что-то сжимается. Напоминание о сегодняшнем эфире — последнее, что мне нужно. Не после того поцелуя, который он мне только что подарил.

— Да, — соглашаюсь я, неловко поправляя волосы. — Могу рассказать все самые сочные подробности.

Эйден недовольно морщится в отражении.

Я уже тянусь открыть дверь машины, но он перехватывает мою руку. Ключи больно впиваются в пальцы.

— Люси… — произносит он тихо, словно обвивает моё имя тонкой, хрупкой нитью. — Я не знаю, что сказать.

Я не виню его за это чувство — словно я досталась ему в качестве утешительного приза. Он всегда был предельно честен, а я… я устала. По многим причинам.

Разум и сердце у меня никогда не говорили на одном языке, но сейчас они, кажется, особенно далеки друг от друга.

Я улыбаюсь ему, стараясь запомнить, как он выглядит с отпечатками моих поцелуев на губах. Поднимаюсь на цыпочки и оставляю ещё один — лёгкий, на щеке, сжимая его пальцы своими.

— Думаю, тебе стоит просто сказать: «Спокойной ночи».

Когда я тихо захожу в квартиру, Матео уже сидит на диване с книгой в руках, а на столике рядом стоит пустая чашка из-под чая. Его появление для меня неожиданно, и ключи выскальзывают из ладони, гулко разлетаясь по полу.

Наклоняясь, чтобы их собрать, я почти физически ощущаю, как на моём лбу загорается неоновая вывеска:

«Я ЦЕЛОВАЛАСЬ С ЭЙДЕНОМ ПОСЛЕ ПРЯМОГО ЭФИРА».

Чуть мельче, ниже:

«И МНЕ ЭТО ОЧЕНЬ ПОНРАВИЛОСЬ».

А в самом низу, мелким шрифтом:

«НО, ПОХОЖЕ, ЭТО НЕ СТОИТ ПОВТОРЯТЬ».

— Не хотел пугать, — говорит Матео, когда я выпрямляюсь.

Он откладывает книгу.

— Майя хотела переночевать здесь.

Я хмурюсь и перевожу взгляд на лестницу.

— Всё в порядке?

Он кивает:

— Да. Грейсон устроила художественный марафон и она сказала, что запах краски вызывает у неё головную боль. — Он зевает. — Но, между нами говоря, думаю, ей просто не хватает тебя. Поймал её на том, что она упорно боролась со сном, читая книги.

В груди что-то болезненно сжимается. Я слишком часто пропадаю на станции, слишком много времени меня не бывает дома.

— Спасибо, что привёл её.

— Конечно, — он подходит ближе и берёт меня за руку.

Его взгляд полон понимания.

— И не начинай, ладно? Ты заслуживаешь время для себя.

Я стягиваю шарф с шеи.

— Но если Майе нужна я…

«…она нуждалась во мне, пока я целовалась в радиобудке, играла в ски-бол и позволяла красивым парням в барах хлопать меня по спине в знак поддержки…»

Он качает головой:

— Ей нужно было твоё присутствие. А ты все эти двенадцать лет безупречно справлялась с её потребностями. Теперь пора позаботиться о себе.

Он слегка склоняет голову, и я вынуждена встретить его тёплый, карий взгляд. Грейсон называет его «виски со льдом» — и, пожалуй, это очень точное определение.

— Майе важно видеть, что мама умеет ставить своё счастье на первое место. Чтобы и она могла научиться так делать.

— Это… — я на мгновение запинаюсь, стараясь не выдать дрожи в голосе, — очень красиво сказано, Тео.

— И это правда, — он пожимает плечами и снова берёт книгу. — Я слушал шоу сегодня. Ты звучала счастливо.

Я тут же вспоминаю, как Эйден заплетал мои волосы в косу, как в голосе звучал хрип, когда он тянул меня к себе, скрип стула и ту улыбку в полумраке экрана.

Я сжимаю губы, прислушиваясь к тёплому чувству, что разливается под кожей.

— Я счастлива, — произношу медленно, боясь, что если скажу громче — оно исчезнет. — Думаю, шоу идёт мне на пользу.

Матео тихо соглашается, сдерживая улыбку.

Я прищуриваюсь:

— Грейсон, случайно, не рассказывал, что застал меня с Эйденом в гостиной?

— Конечно, — он снова зевает, но улыбается. — Но как твой любимый наблюдатель, я не собираюсь лезть в чужую личную жизнь.

— Спасибо.

— Это забота моей второй половины. Уверен, как только этот этап в жизни закончится, он задаст тебе десять тысяч вопросов. И нашей неугомонной дочери, которая изо всех сил старалась не уснуть, чтобы допросить тебя самой.

Я смеюсь, и он с тихим вздохом поднимается.

— Мне пора. Нужно тебе что-нибудь перед уходом?

Я качаю головой и провожаю его к задней двери. Прислоняюсь к косяку и наблюдаю, как он выходит во двор, проходит сквозь ржавые ворота, которые нам давно пора починить, и поднимается по лестнице к их маленькому крыльцу. Он машет мне из кухни, и я гашу свет.

Дом наполняется сонной тишиной, когда я поднимаюсь наверх. Звуки складываются в привычную симфонию — мелодию, слова которой я знаю наизусть: скрип половиц, скрип двери старого шкафа в конце коридора, включившегося отопления, тёплый воздух, поднимающийся по древним вентиляционным шахтам, и ветер, играющий с витражным окном над дверью.

Я заглядываю в комнату Майи и невольно улыбаюсь: её маленькое, но быстро растущее тело запуталось в простынях, рука заброшена поверх одеяла.

Так она спит с двух лет, когда я почти перестала спать вообще.

Я выключаю гирлянду на потолке, и Майя, не просыпаясь, сворачивается клубком под одеялом.

— Мама? — сонно зовёт она.

Мне кажется, я буду слышать этот голос в памяти вечно, тысячи раз во тьме. Майя тогда и Майя сейчас.

— Это я, — тихо отвечаю, садясь на край кровати и гладя её по ноге. — Хотела переночевать здесь?

— Папа рисует, — бормочет она в подушку, не открывая глаз. — Слишком много Fleetwood Mac⁶⁰. И я хотела узнать, как прошло шоу.

— Ты чересчур следишь за моей личной жизнью, — шепчу я.

— Я же главный кукловод, — сонно отвечает она, слова слегка путаются. — Очевидно, что мне интересно.

— Да, пожалуй, ты права, — смеюсь я. — Шоу было хорошим.

А что было потом — ещё лучше, но это не тема для разговора с дочерью.

Майя издаёт нечленораздельный звук, и я улыбаюсь.