Б. Борисон – Любовь на проводе (страница 29)
— Ну… обычное. Лицо как лицо.
Я прикрываю рот рукой, чтобы спрятать улыбку. Люси держится уверенно, пока разговор не касается её лично. Как только вопрос — о ней, неловкость тут как тут.
И это при том, что именно меня она обвиняет в том, что я не умею говорить о себе.
Она замечает мою улыбку, поворачивается ко мне. Её колено упирается в мой бок.
— Что? — спрашивает. — Смешно, да?
— Мне? Нет-нет, — поднимаю ладони, но тянусь к микрофону, едва сдерживая ухмылку. — Не волнуйся, Балтимор. У Люси действительно есть лицо.
Она скрещивает руки на груди.
— Отлично. Раз ты такой умный, опиши его сам.
— У тебя есть нос, — говорю торжественно.
Она закатывает глаза.
— И два уха. Прекрасные, между прочим.
— Вот, видите, — с сарказмом комментирует она в эфир. — У меня красивые уши.
— Длинные волосы, — продолжаю, улыбаясь. — Ими, кстати, вполне можно меня задушить, если что.
Она хмурится, на лбу проступает складка.
— И ямочка на подбородке появляется, когда ты на меня злишься, — добавляю и смеюсь.
Она тянется, чтобы стукнуть меня по руке, но я успеваю увернуться. И всё же удерживаю при себе остальное. Не говорю, что её глаза — самого красивого зелёного цвета, какой я когда-либо видел. Что веснушки на носу такие же, как на плече — те, что я краем глаза замечаю каждый раз, когда ворот свитера сползает. Что её смех — хрипловатый, тёплый, живой, будто музыка изнутри: рождается где-то глубоко, в животе, поднимается вверх, закручивает вокруг неё золотистую ленту — и она начинает светиться.
Я замечаю вещи, которые не должен замечать. И меня это раздражает гораздо меньше, чем должно бы.
— Всё это не очень информативно, — ворчит собеседник в наушниках.
— Значит, ты не тот, кого она ищет, — отрезаю я и, не дожидаясь ответа, отключаю звонок. — А теперь — короткая музыкальная пауза. Люси, что ставим?
Она откидывается на спинку кресла, вытянув под столом длинные ноги. Улыбается, и я, сам не замечая, отвечаю ей тем же.
—
Улыбка медленно сходит с моего лица. В груди будто что-то трескается. Я слышал эту песню тысячи раз — в больничных палатах, под химиотерапию, под МРТ, под сухие голоса врачей. Это была мамина песня: она включала её каждый раз, когда хотела уйти в себя и исчезнуть с больничной кушетки.
Каждый. Раз.
В голове вспыхивают запахи: хлорка, дезинфекция, стерильность.
— Когда Майя была совсем крохой, она по полночи плакала, — говорит Люси, не замечая, как я каменею. — Я пела ей эту песню, чтобы успокоить, но так уставала, что постоянно забывала слова. В итоге пела один припев.
Она поворачивается ко мне. Её улыбка гаснет, когда она видит моё лицо.
— Что случилось?
Я качаю головой, с трудом выныривая из воспоминаний, которые до сих пор режут по-живому.
— Ничего, — выдавливаю. Прочищаю горло, поворачиваюсь к пульту, листаю музыкальную библиотеку, действуя на автомате. — Ты всё-таки романтик, да?
Глупая колкость, которой я не позволял себе с первого эфира. Но снова тону в ней.
Она поднимает подбородок, хмурится.
— А говорить это обязательно с таким тоном?
— Я не… — начинаю, но знаю: она права.
Я именно так сказал. Не с добром. И сейчас я не в состоянии притворяться. Всегда спасался дистанцией от сильных эмоций — это мой щит, то, что помогло выжить. А с Люси я про него забыл.
А ведь она сюда пришла не за мной. Она ищет пару. Нужно помнить об этом.
— Луи Армстронг, — жму на кнопку чуть сильнее, чем нужно. — По заявке.
Даже не утруждаю себя прощанием со слушателями. Просто запускаю песню и тут же сдёргиваю наушники, чтобы не слышать вступления. Бросаю их на стол — глухой стук.
Тянусь к кофейнику — просто чтобы занять руки.
— Налить тебе?
— Нет, спасибо, — отвечает она медленно, с осторожностью, пытаясь понять, почему я так скис после её заявки.
Кожа кресла тихо скрипит, когда она меняет позу.
— Если пить кофе поздно, потом не усну. А у меня с утра смена.
Я хватаюсь за смену темы, как за спасательный круг. Вернуться бы на нейтральную территорию, где я снова не мудак.
— Ты точно справишься? Не вымоталась?
Она пожимает плечами.
— Привыкаешь. Ребёнок и недосып — вещи совместимые. А парни на работе знают, что я в проекте, так что… — снова пожимает плечами. — Пока всё окей.
— Где работаешь?
Мы уже две недели сидим здесь по вечерам, а я до сих пор не знаю, чем она занимается.
— В автомастерской. Там и запачкалась, — она поднимает руку, показывая пальцы: на костяшках чёрная полоска грязи. — Профдеформация. Думаю, я вечно в пятнах. Один тип как-то сказал, что это отталкивает. Мол, слишком «мужская» профессия.
— «Мужская»?
— Он имел в виду — грубая.
Дебил.
— Надеюсь, ты врезала ему под дых.
Она вздыхает, плечи опускаются. На лице появляется то самое выражение — будто она дура, что снова чего-то ждала от мира. И мне это выражение хочется стереть.
— Хотела, — шепчет она. — Жаль, что не хватило смелости.
Я наливаю себе кофе, всё ещё на взводе.
— Мастерская здесь, в Балтиморе?
— Угу. В Феллсе. Та, с синей крышей.
Я знаю её. Проезжал мимо сотни раз.
— Кажется, Джексон менял там масло.
— Правда? — Она улыбается и склоняет голову. — А у него какая машина?
— «Хонда Цивик», — раздаётся голос с порога.
Я едва не проливаю кофе — даже не услышал, как он вошёл.
— Выиграла приз за безопасность в 2022-м. Отличные показатели при лобовом столкновении, — добавляет Джексон.
— Здорово, — говорит Люси, сдерживая смешок.