Азк – Беглый в Варшаве 2 (страница 4)
— Приказ — наблюдать. Не вмешиваться. Только если будет угрозa жизни, — передал дежурный офицер по радиосвязи, и это услышал каждый из них.
Толпа рванула вперёд.
Кто-то повалил ограду, кто-то схватил урну и швырнул её в двери костёла. Глухой удар, звон, хруст дерева. Женщина в светлом пальто подошла и со всей силы ударила зонтом по бронзовому распятию над входом.
— Моему сыну было восемь! — закричала она, а голос её сорвался и перешёл в вой.
Полицейский шагнул было вперёд, но напарник остановил его рукой.
— Ещё рано, — прошептал тот. — Смотри, но не вмешивайся.
Над толпой развевались обрывки плакатов. Один из них гласил: «To nie wiara, to hańba!» (Это не вера, это позор!)
С ближайшей улицы послышались сигналы автомобилей. Кто-то затянул старую, забытую песню, превращая её в траурный марш. Люди всё прибывали. Уже собралось несколько сотен.
У витража появился мужчина в костюме, седой, с лицом чиновника. Он попытался что-то сказать, но его слова утонули в шуме, а потом его лицо залепили яйцом.
В этот момент толпа взорвалась окончательно.
«Погром начался, — ровно отметил „Друг“ в интерфейсе. — Фаза первая. Народная реакция — стихийная. Агрессия направлена на объекты культа. Полиция пока не активна.»
Под ногами затрещала плитка. Люди скандировали: «Sprawiedliwości! Sprawiedliwości!» (Справедливости! Справедливости!)
Пламя вспыхнуло у бокового входа. Кто-то поджёг кучу газет, брошенных к двери. Звон. Крик. Кто-то упал, кого-то подняли. Один из полицейских спрятал лицо под шапку, глядя в сторону. Второй вытащил рацию, но ничего не говорил. Только слушал. Началось.
Окно приходского дома первыми не выдержало натиска людей. С глухим хрустом рама ушла внутрь, осыпав комнату стеклянным дождём. За ней в помещение хлынула толпа. Кто-то схватил стул, кто-то вырвал занавеску с гвоздями, кто-то просто толкал других, не разбирая, что под ногами.
Первой полетела в окно тяжёлая связка исповедных записок. Листы разлетелись по ветру, закручиваясь в воздухе, как белые мухи. За ними вылетела толстая книга — «Parafia 1971–1980». Кто-то уже дербанил её на отдельные страницы, швыряя клочья в лица тем, кто ещё стоял снаружи.
— Смотрите, вот! — выкрикнул высокий парень с синяком под глазом. — Они всех записывали! Фамилии, имена, грехи! Всё!
Люди рванули к шкафу, вырывая из него регистраторы, хрупкие тетради, исписанные вручную. Один из подростков выдернул альбом с толстой кожаной обложкой. Раскрыл его прямо на полу.
— Что это за фотки? — голос прозвучал удивлённо, потом хрипло: — Это… дети.
Толпа сгрудилась вокруг. Кто-то зажёг фонарик. На страницах — улыбающиеся мальчики, нарядные девочки, все младше десяти. А рядом взрослые в чёрном. Те самые, кого видели на литургиях. Кто-то держал кадило, кто-то читал проповеди. Тот, что вёл крестный ход, и преподавал катехизис.
— Вот он! Этот ублюдок крестил мою дочь! — заорал мужчина с покрасневшим лицом, ударив пальцем по снимку. — Этот! С золотым крестом на груди! Помнишь, Марыся⁈
Женщина рядом всхлипнула и отвернулась.
Вдруг кто-то опрокинул лампу. Масляное пятно растеклось по полу. Искра — и полыхнуло. В огне затрепетала занавеска. Один из регистраторов вспыхнул мгновенно, как сухая кора. Люди отшатнулись, но никто не стал тушить. Напротив — кто-то подложил ещё бумаги, другие оттащили в огонь скамью, кто-то сдёрнул скатерть с алтарного столика и бросил следом.
— Пусть сгорит всё, — бросил низкий голос от входа. — Чтобы и памяти не осталось от этой нечисти.
Чёрный дым потянулся в потолок, запахло гарью и воском. За стенами снова загомонила толпа, кто-то стучал по дверям, кто-то закричал «Gasimy to!» (Тушим это!), но никто не вошёл.
Пламя лизало иконы. Дерево трещало, словно вопило. Священные книги одна за другой исчезали в оранжевом пекле, как сожжённая правда.
В небе завыли сирены, но было уже поздно.
«Подтверждаю, — донёсся сигнал от „Мухи“ в интерфейсе. — Пожар начался в южной комнате приходского дома. Вероятность внешнего поджога — ноль. Всё спровоцировано внутренними действиями. Толпа находится в состоянии аффективного всплеска.»
На улице продолжали собираться люди. Кто-то плакал. Кто-то снимал происходящее на «Яшики» и «Зениты». Кто-то просто смотрел, как пылает дом, где еще недавно хранили чужие грехи.
Глава 4
Хруст снега под подошвами без следа растворялся в общем гуле. Перед костёлом Святого Креста уже горели свечи, люди несли самодельные плакаты, но атмосфера больше не напоминала митинг, это была улица суда. Без адвокатов и без срока давности.
Кто-то заметил фигуру в сутане, крадущуюся к боковому входу. Пожилой мужчина, сгорбленный, с натянутым капюшоном. Несколько подростков переглянулись, потом бросились следом. Через пару секунд — крик.
— Он был там! Он был на фото!
Указующий палец дрожал. Толпа замерла, затем начала двигаться. Медленно. Уверенно.
Священник понял — не сбежать. Попытался ускорить шаг, но ноги не слушались. Скользкий снег, неудачный поворот, и тело рухнуло на ступени. Посох отлетел в сторону.
— Стоять! — выкрикнула женщина в пальто, с разметавшимися волосами. — Вы знали! Вы все знали! И молчали!
Кто-то подошёл ближе. Не ударил. Но плюнул. В лицо. Смачно, с отвращением. За ним — ещё один. И ещё.
— Где ваш Бог теперь? — спросил мужчина с перебитым носом. — Он молчит? Как вы?
Священник закрыл голову руками. Не молился. Не оправдывался. Только сжался в комок, будто пытался стать меньше и незаметней.
— Вот так же они сжимались, когда вы… — женщина осеклась, не договорив. В голосе прорезалась боль.
Полиция не вмешивалась. Стояла у ворот, пряча глаза.
Один из подростков кинул в ксёндза пачку фотографий. Те рассыпались по ступеням, словно обвинения на суде.
— Это не вы? Или всё же вы?
Тишина повисла над площадью, тягучая, как гарь от сгоревшего дома. Из динамика где-то неподалёку продолжал звучать репортаж: «По данным прокуратуры, уже возбуждено более двадцати дел…»
В ответ — лишь плевки. Не удары. Не кровь. Только презрение.
А сверху, с крыши соседнего здания, объектив «Мухи» фиксировал каждую эмоцию. Каждый взгляд, каждый дрожащий подбородок.
Рассвет не принёс Варшаве покоя. Небо было серым, будто и оно не решилось занять чью-то сторону. Слабый ветер гнал по мостовой пепел. Запах горелого дерева и воска стелился по улицам, словно след от отступающей веры.
Более десяти приходов — в огне. Где-то горели крыши, где-то дымились уже руины. В одном месте пылал только вход, в другом — всё здание. В костёле Святого Войцеха кто-то выбил витражи, оставив только пустые рамы, через которые теперь внутрь смотрело серое утро.
«Друг» прислал рапорт о том, что полиция наконец вмешалась. Это происходило без сирен и без показного насилия, только оцепление с щитами.
Священников вытаскивали без наручников через задние двери, садили в фургоны и увозили. Люди не кричали, только смотрели с надеждой на правосудие. У всех без исключения была в глазах жажда правды. Именно правды, а не мести или крови.
На площади перед архиепископством было тихо. Лишь снег хрустел под ногами и тишина звенела в ушах.
Разбитая статуя лежала у подножия лестницы. Каменный Иоанн Павел II смотрел в небо мраморными глазами, из которых скололись ресницы. Левая рука, оторванная от тела, валялась рядом, будто больше не благословляла, а хотела просить прощения.
На постаменте, неровно, красной краской было выведено: «Bóg widzi. I milczy»(Бог видит. И молчит.).
Рядом кто-то поставил зажжённую свечу, без крестного знамения и без слов. И это было самое страшное для Ватикана, их власть над людьми уходила из рук, как песок сквозь пальцы.
Один из офицеров милиции, наблюдая за этим, поправив воротник, прошептал:
— Это конец.
Коллега рядом лишь покачал головой:
— Нет. Это начало. Получается, все что нам говорили комиссары правда… Матка боска…
«Муха» зависла под кованым карнизом, снимая площадь сверху. «Друг» в режиме реального времени вёл анализ эмоциональных паттернов. Уровень страха у толпы сейчас очень близок к нулю. Уровень ярости начал спадать, как говорят — люди перегорели. Оставалась только усталость и молчание.
Как у Бога, который всё видит… И молчит…
Газетные киоски раскрыли ставни ровно в семь утра. На первой полосе «Życie Warszawy» (Жизнь Варшавы) — крупный заголовок: «Варшава: ночь вандализма». Под ним черно-белое фото разбитой статуи и столб дыма на фоне костёла, и подпись: «Неустановленные лица устроили погромы в нескольких приходах. Ведётся следствие.»
Меня удивило следующее: это было официальное варшавское издание, выходившее с 1944 года, с сильной завязкой на правительственную риторику, тем более сейчас во время военного положения, введённого в еще декабре 1981 года, до нашего с Инной приезда.
Католическое радио начало утреннюю проповедь в эфире с траурной интонацией.
— Мы молимся за тех, кто впал в заблуждение. Мы просим прощения у Господа за тех, кто позволил злу завладеть сердцем. Это провокация, это испытание. — Голос диктора звучал тихо, но в нём нет ни капли раскаяния за совершенные святошами преступления, только страх перед будущим.
Но на улицах всё иначе. Утренние трамваи набиты молчаливыми людьми. Никто не говорит, никто не читает газеты. Друг на друга стараются не смотреть, больше в окно, на собственные перчатки, в пол. И в этом молчании людей не апатия.