Азк – Беглый в Гаване 4 (страница 28)

Филипп Иванович наконец повернулся ко мне. Глаза у него были спокойные, как у хирурга перед разрезом.

— Это про того, кто будет строить нам систему. А Богл? — Спросил он тихо.

«Богл стабилен. Для него готов другой мост. Сейчас не активировать.»

Я кивнул. На экране еще раз прошла тень человека в пустом лифте банка, пальцы на краю бумажного стакана. Вся жизнь в трех кадрах, но этого хватало, чтобы услышать внутренний скрип: шестерни уже крутились.

— Все эти заходы из далека — долго и нет 100 % гарантии, — сказал генерал. — Никаких визиток и чемоданов с кэшем. Устареваем ему сбой программы, который приведет к серьезным убыткам банка. Их-за этого его уволят, а мы сделаем ему предложение от которого он не сможет отказаться… Потом уважение. Потом работа. Потом разговор.

— И никаких доказательств, — добавил я. — Он должен прийти сам.

«Друг» выдал сухую подсказку, не меняя тембра голоса:

«На падении акций „First Boston“ можно извлечь дополнительный ресурс. Не прямой гешефт, а страховка: сконструировать набор хедж-позиций, распределённых по несколько каналам, с жёстким лимитом экспозиции и предопределённым порогом выхода. Использовать период волатильности как момент фиксации прибыли; все операции проводить через доверенные транзитные структуры — чтобы у нас оставалась только экономическая выгода, а не следы.»

Генерал посмотрел на меня стылым взглядом. Я виделл в этом не жадность — а чистый прагматизм: деньги не цель, а средство.

— Рисков много? — единственное, что спросил он.

«Рисков достаточно, — ответил „Друг“. — Но при строгой дисциплине позиций и ограниченном времени окна, вероятность положительного исхода приемлема. Рекомендую рассматривать это как источник финансирования краткосрочного манёвра, а не как основной план накопления.»

Мы оба поняли: это не приказ к действию, а опция — инструмент, который можно включить, если остальные пути окажутся закрытыми. Он зафиксировал вариант, как ещё одну нить в большой сети, и снова терпеливо вернулся к наблюдению — к пустому стакану кофе и к лицу уставшего трейдера в лифте.

«Друг» тихо щелкнул, фиксируя поставленную генералом задачу как приговор.

«Принято. План установления контакта составлен. Рой остается на наблюдении. Первая точка входа через сбой алгоритма в течение трех дней. Режим маскировки максимальный.»

Мы вышли из лаборатории последними. За спиной остались свет ламп, тонкий писк генераторов и незаметное моргание старого осциллографа, который, кажется, пережил больше военных тревог, чем любой из присутствующих. Дверь с облупившейся табличкой «ALMACÉN» захлопнулась, и коридор административного блока встретил нас тусклыми лампочками и знакомым запахом старой краски и пыли.

За стеклом на лестничной площадке темнел двор. Внизу лениво курил кубинский часовой, прижимая к уху маленький китайский приёмник — ловил «Radio Reloj» с вечным тиканьем часов или «Radio Martí», кто их здесь разберёт. Куба начала восьмидесятых жила в режиме вечного спецпериода: свет по графику, бензин по талонам, сахар по карточкам, а кабели, проложенные ещё при Батисте, упрямо держали сигнал, как будто отказывались признавать экономику.

День встретил влажным дыханием, как открытая духовка. Воздух был насыщен солью, дизельной гарью и дымом — где-то внизу по кварталу жгли мусор, экономя на вывозе. Вдали глухо гудело море, а над ним — редкие корпуса судов: после введения санкций трафик в гавани поредел, но совсем не исчез. Те, кто привык ходить к Кубе, продолжали ходить — просто теперь груз и разговоры стали осторожнее.

По дороге к воротам стояли ржавые баки из-под топлива, явно советского происхождения. На одном ещё можно было прочитать выцветшее «ОГНЕОПАСНО!». На острове уже в восьмидесятых было легко увидеть, как геополитика превращается в металлолом.

«Сигнал устойчивый, — сообщил „Друг“, пока мы шли через двор. — Чуть усилился. Оператор продолжает передачу. Вероятно, считает, что приманка реальна и что генерал действительно готовится к вылету. Рекомендую ускориться: окно активности может закрыться раньше заявленных двадцати минут.»

— Принято, — сказал я вслух, для генерала. Он только коротко кивнул и заметно прибавил шаг.

До старого квартала у моря мы добирались пешком: от базы до него было не так далеко, а машину лучше не светить возле точки — в городе, где бензин стал почти валютой, любая лишняя поездка привлекала внимание. Гавана в жила полуночной жизнью: в некоторых домах гудели допотопные «Siemens», перенося между районами последние живые телефонные разговоры, в других мигали телевизоры «Carabela» с новостями о том, как там, далеко, живет СССР и соцлагерь. Полускрытые антенны на крышах ловили из Флориды «вражеские голоса», и в окнах иногда вспыхивал приглушённый свет, когда ведущий тихим испанским голосом рассказывал о дефиците в Гаване лучше, чем местные дикторы о победах кубинской экономики.

Мы свернули во двор, где трава упорно пробивалась через камень. Дом когда-то был приличным доходным, теперь — полуживой: штукатурка осыпалась, в проломах стен жили кошки и проводка, на балконах висели обрывки белья и старые плакаты с потускневшими лицами героев революции. За полуразрушенной кирпичной стеной виднелся квадрат бетонного люка, вросший в землю, как забытая деталь корабля.

На столбе рядом висело свеженькое объявление о плановом отключении воды два дня назад. В этом городе всё отключали по очереди — свет, воду, даже транспорт — только не кабели, которые никто не удосужился до конца вырыть.

— Никто не любит лезть туда два раза подряд, — философски заметил Эль-Текнико, глядя на крышку люка. — Кроме нас.

— Здесь? — тихо уточнил генерал.

— Здесь, — подтвердил кубинец. — Старая линия, ещё шестидесятых. Тогда по ней шли переговоры военных с портом. Потом её «списали», но кабель остался.

Он ловко провернул ломом ухо люка, крышка со скрипом поднялась, выпуская вверх порцию сырого, прохладного воздуха. Пахло мокрым бетоном, плесенью и тем самым знакомым душком старой кабельной обмотки.

— Добро пожаловать в кишки революции, — хохотнул Эль-Текнико.

Я спустился первым. Скобы лестницы были холодными и мокрыми, пальцы соскальзывали. Внизу кроссовки смачно чавкнули — под ногами оказалась узкая бетонная полка и тонкая струйка грязной воды посередине.

Шум улицы отрезало, как ножом. Канал пах плесенью и солью. Где-то вдалеке, по туннелю, размеренно падали капли — звук был удивительно громким, как метроном, отбивающий такт чужой жизни. По стенам тянулись кабели: старые, в резиновой изоляции, новые — в сером пластике, кое-где — висящие на фарфоровых «тарелках» ещё с тех времён, когда сюда ходили дежурные с керосиновыми фонарями.

Следом спустились генерал, Эль-Текнико и Щеглов, бережно прижимая к боку свой чемоданчик — с виду стоматологический, по сути — универсальный набор для решения проблем.

С каждым шагом связь становилась чётче. Шум в ухе, фильтрованный «Другом», дрожал, как нерв под пальцем. Шум эфира отделялся от полезного сигнала так же, как гул города наверху — от наших редких шагов по бетонной полке.

«Дистанция до предполагаемого источника — пятнадцать метров… тринадцать… — 'Друг» перешёл на почти шёпот. — Двенадцать метров. За стеной справа. Сигнал нестабилен, но несущая устойчива. Похоже на автопередачу — заранее записанный поток.

Впереди показалась металлическая дверь, когда-то крашенная зелёной краской, теперь — ободранная до металла. На уровне глаз — потускневшая табличка «SERVICIO» и выщербленный замок.

Я медленно толкнул дверь плечом. Та поддалась неожиданно легко, без скрипа, будто кто-то недавно смазывал петли. Свет фонаря выхватил из темноты крошечную комнату, он полоснул по низкому потолку, по стенам, по груде старых ящиков…

Когда-то здесь явно сидели люди: в углу ещё торчала одинокая ножка от стула, на стене — перекинутый через гвоздь кусок кабеля вместо вешалки, на полу — засохшая клякса краски или масла. Сейчас здесь царило хозяйство одного аккуратного призрака.

На ящике из-под какого-то оборудования стоял старый радиопередатчик: металлический ящик с лампами, к которому кустарно присобачили блок для работы с форматами уровня OTTER-девять. От него уходил толстый кабель к катушке медного провода, аккуратно размотанной по стене. Сбоку был приделан кассетный магнитофон, довольно свежая модель, начала восьмидесятых, но уже переживший не один ремонт.

На стене, чуть выше прибора, висела чёрно-белая фотография мужчины в форме. Повседневная форма связиста — со значком молнии и маленьким гербом. Лет сорока пяти, с чуть ввалившимися щеками и усталыми, но упрямыми глазами. Лицо из той категории, которые обычно легко растворяются в толпе.

Передатчик шипел. Клавиши дрожали от собственных вибраций, куски текстового потока уходили в линию, а оттуда — в эфир. Магнитофон жужжал в одном и том же ритме, отрабатывая заранее записанную последовательность.

Кресло рядом было пустым. На сиденье — тёмное пятно, может, от старого масла, а может, от того, что хозяин иногда сидел тут слишком долго.

Эль-Текнико вошёл следом, обвёл всё взглядом одним движением и выдохнул:

— Он ушёл. Только что. Минуту назад. — Он подошёл к магнитофону, наклонился, посмотрел на шкалу таймера. — Оставил автопередачу, cabrón. На два-три цикла, чтобы линия не пустовала. Чтобы его «заказчик» не подумал, что кормушка опустела.