Айза Блэк – Академия одержимости. Черный ангел его грез (страница 21)

Жизель обняла его крыльями, черный бархат скользил по спине, сочные приоткрытые губы были так близко, волна наслаждения накрыла с головой. Тело предательски тянулось, вожделение росло, подавляя остатки здравого разума. Он вновь превращался в одержимого раба похоти.

Она разорвала его хилую одежду, оголила и скользнула восторженным взглядом. Муза ласкала глазами, вырывала стоны из губ, и в очередной раз вселенная сузилась до размеров ее персоны.

Жизель осыпала его поцелуями, пробовала его на вкус, спускаясь все ниже и ниже. Руки, крылья, губы — все тело тонуло в ее ласках.

— Это ничего не меняет… — выдал хрипло, закатывая глаза, с трудом удерживаясь на ногах.

— Да, да, — проворковала в ответ, и шаловливые губы уже сомкнулись на головке члена. Так страстно, так грубо и нежно Жизель еще никогда не ласкала.

Сейчас она словно читала его многолетние фантазии и исполняла все, о чем он грезил в мечтах. Не одну ночь, рисуя ее, он представлял себе ее ласки. Но реальность превосходила все фантазии.

Член скользил у нее во рту, проникая в горло, узко, сладко, божественно. Никогда и ни с кем, не будет подобного. Жизель проводя языком по чувствительной коже, каким-то образом проникала внутрь, до самого естества.

Руки глади яйца, крылья ласкали спину, ягодицы, а ее мурлыкающие звуки, были усладой для ушей. Муза создавала неповторимый ансамбль, где каждое движение приближало его к экстазу.

Арман был послушной глиной в ее руках, и она лепила, как всегда, что хотела. И все силы мира не могли заставить его отказаться от этого. Снова он был в ее власти, душа ликовала, тело трепетало, в ожидании новой ласки.

Жизель ускорила движения, вбирала его в себя полностью без остатка. Художник ощущал запах ее лона, как оно течет, как удовольствие музы перетекает в него, течет вместе с кровью по венам. Стоя перед ним на коленях, ублажая, она была совершенством. Его идеал. Его одержимость. Его больная, ослепительная любовь. Она вырывала душу, терзала, кромсала, и тут же залечивала раны.

Художник кончал ей в горло, стонал, матерился, и ощущал бешеные приливы счастья. Он болен, неизлечимой, извращенной болезнью, и только что получил новую порцию божественной отравы. Жизель выпила его до капли, принимая его сперму как амброзию, самый вкусный нектар. Она содрогалась с ним, разделяя оргазм. Муза кончала от его наслаждения, издавая гортанные звуки, и сжимая член горлом до боли и нереального наслаждения.

И в этот миг, Арман действительно поверил, что в мире нет, и не может быть ничего ценнее Жизель. Сейчас не задумываясь, он бы отдал жизнь. Отравленный мозг, готов был благодарить ее даже за боль. Главное — муза появилась в его жизни.

Когда она выпустила член из своего ротика, казалось бы разум должен вернуться. Но, нет, дьяволица лишь распалила его желание. Художник набросился на нее как изголодавшийся зверь и несколько часов к ряду не выпускал ее из объятий. И не было места раздумьям, сомнениям, только одержимая страсть диктовала свои правила.

В итоге они так и заснули обнявшись, изможденные, в блаженной эйфории. И даже во сне, он летал со своей музой под облаками. Жизель не отпускала. Держала крепко. Он не сопротивлялся, стараясь испить эти мгновения до остатка. Ведь за наркотическим дурманом непременно последует тяжелое, болезненное похмелье.

Глава 36

Утром он проснулся один. Жизель исчезла, а незаданные вопросы повисли в воздухе. Ее запах витал в квартире, дух музы незримо присутствовал в каждом уголке. Она привязала его к себе невидимыми и невероятно прочными нитями. Они впивались в кожу, ранили, и Арман не имел малейшего понятия, как их разорвать.

Он уже скучал, уже желал войти в нее, пометить, как свою самку. Прав был Дамьен — зверь, проснувшись раз, уже не угомонится, он будет напоминать о себе. И без сомнений для его волка Жизель была единственно возможной парой.

И как распутать этот клубок, как обрести себя, отделиться от своей дьяволицы он не имел понятия. Как бы он ни ругал себя за слабость, но воспоминания о прошедшей ночи наталкивали на неутешительные выводы — когда она появится вновь, Арман поступит аналогичным образом. Он не устоит. Его душа и зверь в этом вопросе были на стороне музы. А разум проигрывал.

На работе все было относительно спокойно. Студенты вели себя как обычно. Словно и не было убийств. Коллеги по работе также всяческими способами избегали скользких тем. Академия возвращалась к привычному учебному процессу. И только присутствие Габи напоминало — расследование продолжается.

Подруга холодно с ним поздоровалась, и исчезла в коридорах здания. Как будто и не было ничего между ними. Их пути разошлись, и художник подозревал — навсегда.

А дома Армана вновь ждала муза. Он хотел поговорить, начал задавать вопросы, но похоть сжигала их. Она диктовала свои условия, не давая здравому разуму не малейшего шанса. Они испивали друг друга, одержимо, ненасытно, словно понимая — это их последние дни.

Жизель, теперь не появлялась в академии. Она приходила ночами, исчезая к утру. Они почти не говорили, опасаясь, что одно вскользь брошенное слово может расколоть их треснувшую чашу любви.

Очевидно — это не могло продолжаться долго. Они как наркоманы в приступе ломки, искали спасения вдруг в друге. Арман неизменно обещал себе — эта доза будет последней. И следующая, и еще и еще. Они оттягивали неизбежность, вырывая у судьбы последние минуты единения.

Когда музы не было рядом, художник прокручивал в голове их будущий разговор. Составлял список вопросов. Но по итогу все вновь заканчивалось одержимым танцем страсти.

Это продолжалось вплоть до выставки. Он продолжал работать, и после мчался домой в надежде увидеть ее. Обида и злость никуда не ушли, они затаились, в ожидании своего часа. Вряд ли он сможет простить, принять ее деяния. Но и отказаться пока не хватало сил.

За несколько дней до выставки пришла организатор вместе с рабочими, Арман отдал картины. Хотел было отдать и последнюю. Но тут же в сознании возник голос Жизель, умолявший этого не делать. Неужели она поселилась в его голове? Полностью подмяла его личность под себя? Он так явственно ощутил ее в себе, что стало дурно. И рука не поднялась ослушаться. Художник спрятал картину, бережно укрыв тканью.

Ночь перед выставкой они провели вместе. В моменты экстаза Жизель плакала, улыбалась грустно. Она была не похожа на себя. Ластилась как кошка, расцеловывала каждый сантиметр тела, ласкала с какой-то обреченностью. В каждом жесте угадывалось прощание. Он так и не смог задать ни одного вопроса.

Утром она не исчезла. Стояла у кровати в ожидании, когда он проснется.

Арман открыл один глаз, потянулся, и протянул руки к музе:

— Иди ко мне!

— Мне пора… — два слова насквозь пропитаны болью.

— На выставку придешь? Ты так ее ждала.

— Приду… — она стала коленями на кровать, наклонилась и поцеловала его. Отчего-то у поцелуя был вкус прощания. Ничего не было сказано, а было так горько. — Арман… не верь ушам своим, не доверяй глазам… — муза положила руку ему на сердце, — Правда только тут… в его стуке…

Резко поднялась и не оборачиваясь вышла.

— Стой! Жизель, подожди! — но в комнате остался только ее аромат.

Глава 37

Арман шел на выставку с одной мыслью — увидеть ее. Начиналась ломка, его выкручивало и ломало, сейчас он готов был многое отдать за очередную дозу. Остальное мало заботило. Поглощенный своими переживаниями, художник отгородился от мира.

Зачем ему выставка? Слава? Деньги? Какая от этого радость? Что дает ему признание? Потешить самолюбие? В этом нет смысла. Только одна вещь сейчас заставляла биться его сердце, ощущать вкус жизни, парить в небесах, и пусть это пьяная наркотическая одержимость, все равно. Он пропал. Без нее больше нет ничего.

Только по дороге на выставку художник осознал в полной мере — Жизель смысл его жизни, его муза, одержимость, его кислород и кровь, она его половинка. Он любит ее, всем своим естеством, и этого никогда не изменить. Он может убежать хоть на край света, но без нее не будет ничего. Мир навсегда погаснет.

Что делать с этим осознание, как жить? Ведь рядом с одержимостью продолжали жить обиды. Без нее нельзя, и с ней невозможно.

Погруженный в невеселые мысли художник пришел на выставку. Его тут же окружили фотографы и журналисты. Подходили студенты, коллеги, знакомые художники. Такого столпотворения он не ожидал. Это был успех. Признание. За картины предлагали баснословные суммы. Предложения сыпались рекой. Его постоянно куда-то звали, дергали, так что через пару часов Арман уже с трудом воспринимал происходящее, кивая головой на автомате, и поддерживая беседы, в смысл которых он уже перестал вникать.

Глядя на свои картины, он видел ее — совершенное воплощение грез. Жизель привела его на олимп. Это и ее заслуга. В каждом полотне была его страсть, любовь, одержимость. Нет смысла отрицать — муза раскрыла его. И эта победа их общая. Арман жаждал разделить минуты радости только с ней.

Выставку назвали прорывам в его карьере. Еще несколько месяцев назад, он был бы счастлив. Талант оценили. Признали. Все мечты забитого мальчишки школьника сбылись. А сейчас в глазах была только она. Он вглядывался в толпу, пытаясь отыскать знакомый силуэт. Жизель нигде не было.