Айя Субботина – Запрещенные слова. Том 2 (страница 95)

— Майя Валентиновна?

Я оборачиваюсь. В дверях, с глазами на мокром месте, мнется Маша.

— Вы… уже все?

— Все, Маш, - мягко улыбаюсь.

Беру со стола единственное, что осталось – свою сумку – и иду к двери.

— Я без вас тут точно пропаду, – всхлипывает моя помощница, в которой, по закону подлости, именно в последний месяц у нас, наконец, наладилось идеальное взаимодействие. Без вас тут ничего не будет работать.

— Будет, Маша. – Подмигиваю, чтобы она окончательно не расклеилась. И чтобы не расклеиться самой. - Гречко – прекрасный человек, вы с ней найдете прекрасно поладите.

Она начинает выразительно сопеть, достает из кармана мятую и всю в следах туши салфетку и отчаянно трет глаза.

Я быстро ретируюсь к выходу, заставляя себя не оборачиваться, потому что в носу начинает предательски пощипывать.

В холле пустынно. Когда сдаю на пункте пропуска свою пластиковую карту, вместе с ней с меня как будто слетает «Майя Франковская – важная персона», и остается просто женщина в деловом костюме, у которой, между прочим, сегодня дома целый любимый именник!

Толкаю тяжелую стеклянную дверь и выхожу на улицу, глотая холодный воздух последних деньков октября.

Сегодня я никуда не спешу, так что даже в пробках стою почти с удовольствием.

Мы со Славой, после небольшого обсуждения, пришли к выводу, что праздновать его двадцать девять будем в два этапа – завтра в маленьком семейном ресторане с его приятелями и сестрой, а сегодня – дома, только вдвоем. И мой именинник настоял, что готовить будет сам, так что мы договорись «съехаться» к шести, чтобы он успел купить по дороге все необходимое. Дубровский секретничает, так и не раскрыв, какими деликатесами собирается баловать меня на свой День Рождения.

У меня сегодня только одна остановка по пути домой – возле кондитерской, о существовании которой я узнала примерно полгода назад и на сладкие шедевры из которой благополучно пускаю слюни почти в каждой их сторис. Теперь появился повод заказать что-то для себя.

Внутри сладко пахнет ванилью, корицей и шоколадом.

В ответ на звякание дверного колокольчика, девушка за прилавком начинает широко мне улыбаться. Мои губы непроизвольно растягиваются в ответ – когда неделю назад пришла сюда со своей «странной идеей», мы потратили примерно час, пытаясь нарисовать примерный эскиз, а потом я еще дважды согласовывала его в переписке с кондитером.

Она достает из холодильника маленькую стильную черную коробочку и с таким же любопытством заглядывает внутрь, когда снимаю крышку.

Это тортик-бенто, и сверху на черной бархатной глазури сидит – сидящий на байке крохотный карамельный шершень. Невероятно милый и немного смешной, но сделанный настолько детально, насколько это вообще возможно сделать с помощью всего лишь кондитерских инструментов. невероятно милый карамельный шершень. Композиция одновременно и немного дерзкая, и немного мультяшная. Я нарочно не хотела никаких надписей – ни признаний, ни смешных посланий. Все это я лучше скажу ему потом – за столом, в постели, рано утром…

— Черный бархат с вишней, как вы и просили, - щебечет девушка. И добавляет: - Надеюсь, имениннику понравится.

— Я тоже, - посмеиваюсь, воображая лицо Славы, когда он это увидит.

У меня больше нет работы и планов на жизнь, я пока смутно представляю, как переживу понедельник без привычного подъема на работу, но… у меня есть куда и к кому спешить вот с такими глупостями.

На парковке на удивление пусто, хотя в пятницу вечером такая толчея, что я пару раз ловила «зайцев» на своем парковочном месте. Обращаю внимание на соседнее – Дубровского. Его «Патриота» нет. Подхватываю драгоценную коробку с тортом и прижимаю ее к груди, как бесценное сокровище. Несмотря ни на что, сегодняшний день ощущается на пике счастья.

Я успеваю сделать пару гулких шагов по бетону, когда мое внимание привлекает длинная тень, появляющаяся из-за массивной бетонной колонны. Наверное, мне просто до смерти не хочется верить, что это может быть он, поэтому успеваю сделать еще пару шагов. Прежде чем узнаю знакомые черты и резко останавливаюсь. Так сильно сжимаю ключи в ладони, что неприятно ноют суставы.

Резник.

Я не испугана. По крайней мере, не сразу. Скорее, ошеломлена. Преступления такого рода расследуются обычно долго, муторно и за них точно не сажают в СИЗО, но я была уверена, что в тот раз – в кабинете Орлова – мы виделись в последний раз в жизни. Мне и в голову не могло прийти, что он заявится сам практически ко мне домой.

Выглядит Резник ужасно. Совершенно не так, как тот лощеный, безупречный мужчина, которого я когда-то впервые увидела на общем собрании, где нам представили его как нового генерального. На нем простые джинсы, свитер, но туфли грязные и сам он выглядит каким-то заметно помятым. Щетина потеряла даже намек на ухоженность, лицо – серое, одутловатое. Взгляд налитый кровью. Если бы зомби могли существовать в реальности, то выглядели бы примерно так.

— Привет, Франковская. – Голос у него хриплый, неприятно прокуренный и режет слух как наждачная бумага.

Я прижимаю торт к груди. Инстинктивно делаю шаг назад, чувствуя, как внутри нарастает обоснованная тревога. Он явно не в себе.

— Владимир Эдуардович, - стараюсь, чтобы голос звучал ровно – не хочу дать этому ублюдку повод думать, что меня можно запугать вот такими «неожиданными визитами». Но все равно оглядываю парковку в надежде позвать на помощь. Как назло – ни единой живой души. – Не помню, чтобы приглашала вас в гости.

— А я как Винни-Пух – прихожу сам. – Резник кривляется и делает пару шагов навстречу.

Мои ноги врастают в бетон почти буквально.

Что-то в его взгляде заставляет меня покрыться гусиной кожей, ощущения от которой под одеждой такие, словно на мне вдруг вырос миллиард маленьких иголочек.

— У меня тут вдруг образовалось очень много лишнего времени… Ну, ты ведь в курсе, по какой причине, да? - Резник делает жест рукой, который похож на какой-то неправильный взмах волшебной палочкой.

Почему-то не могу отделаться от мысли, что в эту минуту он произносит что-то вроде «Авада Кедавра!» и это заставляет рот дернуться от нервного смешка. Резник фиксирует. Его и без того красный взгляд наполняется кровью по самое «горлышко».

Я понимаю, что пытаться объяснить ему, что это всего лишь моя естественная реакция на страх, совершенно бессмысленно. Поэтому делаю аккуратный шаг назад. Он сейчас ведет себя как бешенная псина, а значит, лучше воздержаться от резких движений.

— Так воооот… - Он намеренно растягивает слова, прекрасно видя, как они на меня действуют. Как меня потряхивает от затянувшейся преамбулы перед вынесением приговора. – Кажется, ты задолжала мне один маленький разговор по душам.

Он вопросительно поднимает брови.

Лицо, которое когда-то казалось мне красивым и элегантным, на моих глазах трансформируется в уродливую маску безумца.

— Я думаю, тебе лучше уйти, - стараюсь держать интонацию ровной и холодной, без прекоса в какие-либо эмоции. Он на взводе – катализатором может послужить абсолютно любое движение или слово. Я бы вообще отмалчивалась по максимуму, но интуиция подсказывает, что от этого тоже не будет легче. – Разговаривать нам не о чем, Резник.

— Да ну? – Он делает резкий, почти змеиный выпад вперед, внезапно почти что нависая надо мной всей своей тушей. Резник, конечно, не Дубровский в плане роста, но он все равно здоровый и коренастый, и чтобы меня «выключить» ему хватит одного крепкого удара. – А я думаю, что у нас есть много интересных тем для разговора. Например, как ты вышла на Людку. Или, еще лучше – как ты умудряешься отсасывать папашке и сынку, что они оба за тебя жопу готовы порвать, а?!

Он повышает голос.

Я стараюсь держаться прямо, но на чертовой парковке никого нет, и даже если я сорву легкие и голосовые связки, пытаясь позвать кого-то на помощь, снаружи меня все равно никто не услышит.

— Тебе лучше уйти. – Понимаю, насколько жалко выгляжу, как попугай повторяя одно и тоже, но что еще я могу сказать? Не объяснять же ему, что во всех своих бедах виноват он сам?

— Ну и что ты для него сделала, целомудренная моя? – Резник трогает мое лицо густым противным запахом сигарет и пота. Алкоголем от него, к счастью, не пахнет. Страшно представить, что каким бы он был, если бы «отшлифовал» свое бешенство сорокоградусным «полиролем». – Что просят важные хуи в обмен на то, чтобы натравить на меня всю армию ебучих законников, а?

— Ты сам натравили на себя закон, Резник, когда решил заработать денег на людях, котторые…

— Ой, да заткнись ты! – рявкает он, и я инстинктивно – или, скорее, судорожно – обеими руками прижимаю к груди коробку с тортом. – Это просто ебучий бизнес! Все так делают! Потому что не у каждого, увы, есть золотая пизда, которой можно выторговать себя местечко поуютнее!

Он взмахивает рукой – и я инстинктивно жмурюсь.

Не уверена, что он действительно собирался меня ударить, но, когда разлепляю веки, замечаю на побагровевшей роже следы триумфа. Ему нравится, что я боюсь.

— Ты мне жизнь, сломала, сука, - цедит по словам, нависая надо мной сильнее и сильнее. – Из-за тебя, блядина, я теперь без карьеры, без перспектив, сижу под подпиской и с арестованными счетами! Я даже поссать не могу без того, чтобы кто-то не увидел в этом попытку «уйти от ответственности»! Цирк, блять!