Айя Субботина – Солги обо мне. Том второй (страница 114)

Она отворачивается к окну, крепко, до побелевших костяшек, цепляется пальцами в подоконник. Я вижу, как медленно, на глубоком вдохе, поднимаются ее плечи и замирают так на какое-то время, как будто Валерия не может перевести дыхание и оно застряло у нее горле словно корковая пробка не по размеру бутылки.

Я честно пытаюсь найти к ней какое-то сострадание, но не могу отыскать в себе ничего, кроме раздражения. Почему ее вообще нужно жалеть? Два года она воспитывала ребенка, на которого не имела прав, а теперь прискакала рассказывать, какая она героиня?

«Может, потому что она тоже пытается бороться за него точно так же, как и ты?» - еле слышно говорит слабый голос справедливости.

Ведь именно она была рядом с моим сыном все это время.

— Я много и часто болела в детстве, - говорит Валерия, не поворачивая головы. Ее голос сел до низкого неприятного хрипа. - Мать меня таскала по всем на свете врачам, куда только не ездила и к каким только бабкам не возила. Потом кто-то подсказал ей хорошего специалиста, она отвезла меня к нему, меня долго обследовали, сделали сложную операцию. И только через пятнадцать лет, когда в моей жизни появился хороший мужчина и мы задумались о детях, я узнала, что у таких операций есть небольшой шанс побочных эффектов. И меня угораздило попасть в этот маленький процент.

Она все-таки опускает плечи, но снова вздыхает, на этот раз всхлипывая, как от плохо сдерживаемых слез.

— Все мы в жизни за что-то платим, - дергаю плечами, отодвигаясь в другой конец гримерки, чтобы не чувствовать расползающуюся от нее тоску.

Она - просто одна из немногих таких же обиженных природой женщин. Почему мне нужно жалеть ее больше чем остальных - безликих и безымянных? В отличие от нее, они по крайней мере не претендуют на моего сына.

— Тот мужчина очень хотел детей, - продолжает Валерия. - Вырос в большой семье, всегда мечтал о такой же. Я так и не набралась смелости сказать ему правду и просто ушла, придумав историю о том, что не готова остепениться, хочу еще повыбирать. Сделала максимально больно, чтобы он больше никогда не захотел добровольно появиться на моем горизонте. Ушла в работу, много думала о том, какой теперь будет моя жизнь. Перечитала все форумы, где сидели женщины с такими же причинами бесплодия. Убедилась, что шансов нет и такие, как мы, по божьей задумке, не заслуживают даже на ноль один процент чуда. И я смирилась даже. Подумала, что может быть, когда-нибудь, мне перестанет так болеть.

— А потом появился Максим с маленьким ребенком, которому нужна была мать, - продолжаю за нее.

И от ощущения горечи во рту хочется влить в себя сразу всю бутылку воды. Но это не поможет. Даже если бы я смогла выпить весь Тихий океан.

— Да, - она резко разворачивается и смотрит на меня с нескрываемой ненавистью. - Да, а потом появился он. Долго выбирал няню, долго проводил собеседование. И в конце концов, остановился на мне. И когда я впервые взяла Волчонка на руки, я знала, что он - посланный мне богом ребенок. Мой сын. Даже если его родила и не моя… «убогая матка».

Если бы она внезапно плюнула мне в лицо - эффект от этого был бы не такой мерзкий, как от ее последних слов.

Мой сын.

Посланный богом ребенок.

Я морщусь, потому что ее удар попадает точно в цель. Я как тот страшный дракон из книги, покрытый непробиваемой броней, но с одной маленькой оторванной чешуйкой, под которой совершенно нежное, неприкрытое ничем тело. И она бьет именно туда, прекрасно зная, что последствия могут быть смертельными.

— Он был моим с самого начала. - Валерия нервно лезет в сумку, достает оттуда маленькую коробку, но не спешит отдавать ее мне. - У тебя есть его первые фото? Или, может, запись видео его первых шагов? Как он первый раз самостоятельно сел, как взял в руки ложку? Как первый раз назвал тебя… мамой? Когда это было? Помнишь точную дату? Какое время было на часах?

— Я знаю, что точно не смотрела бы на часы и не бежала к календарю зачеркивать идиотские циферки, - отвечаю так же ядовито и прицельно, как она. И не без триумфа замечаю отзвук боли на ее лице. - А в коробке у тебя что? Первая соска? Испачканный подгузник?

— Воспоминания, которых у тебя уже больше никогда не будет, - снова бьет Валерия.

— В таком случае, положи их в швейцарский банк, потому что очень скоро эта коробка будет единственным, что у тебя останется.

Она сглатывает. Снова и снова, а потом ставит свою «драгоценность» на стоящий неподалеку столик рядом с корзиной цветов.

— Я не отдам тебе Вову, Вероника. Это единственное, на что ты можешь рассчитывать. Я для этого, собственно, и приехала. Не хочу, чтобы у тебя были иллюзии. Потому что это больно - жить в иллюзиях.

Я смотрю на коробку и во мне поднимается еще что-то более глубинное и мерзкое, чем то, что уже всплыло пару минут назад.

Это обычная жестяная коробка от какого-то печенья. Если постараться, можно даже услышать запах печенья с шоколадной крошкой или, может быть, ванильного с корицей, которое когда-то здесь хранилось. На крышке надпись на английском. А внутри… что? Срезанный, по старой традиции, на первый День рождения пучок волос? Детская ложечка, об которую мой сын впервые цокнул зубом? Его самая-самая первая шапочка, крохотная, как будто на гномика? Маленькие носочки из товаров для новорожденных? Распашонка с пятном в форме смайлика от овсяной каши?

Я вспоминаю, каким маленьким он был в тот день, когда его вытащили из моего тела - единственного места, где он был моим и был рядом. Где я его защищала. Как умела. Как могла. Что я могла положить в такую коробку? Перепачканную кровью латинскую перчатку кислотного синего цвета? Крик, которого не случилось?

— Ты с ума сошла?! - орет Валерия, когда я без сожаления беру этот «щедрый подарок» и, не долго думая, выбрасываю его в окно. Она падет с неприятным и громким жестяным звуком, как будто начинает отсчет новой жизни. К счастью - уже не моей, а ее. Той, в которой у нее тоже не будет ничего, и даже коробки. - Ты больная!

Она отчаянно высовывается в окно, и на мгновение мне даже кажется, что рискнет выпрыгнуть следом - всего третий этаж, в конце концов, риск сломать ноги или позвоночник не так уж велик, когда хочешь вернуть любимые побрякушки.

— Если бы ты действительно всем этим дорожила, то не принесла бы мне на откуп, - останавливаю новую порцию возмущений, и она вынуждена закрыть рот. - Ребенок - это маленькая жизнь, а не лошадь, за право на владение которой ты пришла торговаться.

— Поэтому ты его не получишь!

— Ты повторяешься.

— Ты никого из них не получишь!

Она несется к двери, потому что понимает - план не удался, и вместо того, чтобы показать свою силу и запугать меня мнимой несокрушимостью, она вот-вот потеряет даже ту слабую уверенность, с которой пришла.

— Меркурий уже подал на развод? - догоняю ее в спину.

— Кто? - Валерия поворачивается и я вижу ее залитое слезами лицо абсолютно раздавленной женщины.

— Отец моего сына, - объясняю я. Намеренно именно вот такой, отравленной для нее формулировкой. Он может быть миллион раз ее мужем, может быть ее любовником и хоть господом богом, но в нашем с ней споре он - отец ребенка, которого родила я, а не она. - И как, скажи пожалуйста, ты собираешься помешать мне забрать Вову?

Я впервые называю сына по-имени.

Потому что на холодном могильном камне, который я видела лишь однажды, и который все эти годы носила на себе как атлант - небесный свод, тоже написано это имя.

Меркурий говорил, что у них такая семейная традиция - называть именами дедов.

И почему-то, несмотря на весь ужас сказанных нами с Валерией друг другу гадостей, именно это рвет мою душу на части.

— Я… могу многое, - неуверенно говорит она.

— Если бы могла, то не пришла бы сюда со своими беспомощными запугиваниями и жалкими подачками.

И, конечно, она это знает. Как и то, что блеф не удался.

Она останавливается у двери, так и не решаясь провернуть защелку. Где-то там бегают люди, слышу крики и разговоры о том, что кто-то снова потерял пачку, кто-то не вовремя слег с желудком, у кого-то начался грипп и срочно нужна замена. Все это кажется таким мелочным на фоне того, что здесь, в этой маленькой комнатушке с узкими стенами и пятиметровым потолком, две безжалостно уничтоженных жизнь женщины делят то, что делить не хотят. И не могут.

— Если бы я знала, что мой сын жив, - я чувствую, что должна это сказать, - я бы прорыла земной шар до самого ядра, лишь бы только его найти. Я бы никогда не позволила чужой женщине укачивать его, петь ему колыбельные и смотреть, как он делает первый шаг. Но я не знала. Потому что жила в одной клетке с монстром.

Она поворачивает голову и смотрит на меня как будто уже совсем другими глазами.

Уже как будто не стесняясь за синяки и гематомы на моем лице. Людям почему-то всегда неловко это видеть, как будто чужие побои - доказательство их собственного безразличия. Потому что только в такие моменты они начинают понимать, что всегда легче что-то не заметить и что-то «постесняться спросить», но все это - просто роспись под собственной трусостью.

К счастью, мне уже давно все равно до избирательной слепоты посторонних.

А жалость и сочувствие этой женщины мне не нужны вовсе.

— Я не представляю, как смогу… отдать сына, - еле ворочая языком, признается Валерия. Уже не корчит из себя боевую самку носорога. Сейчас она просто такая же сломанная душа, как и я. - Просто не знаю. Как ты это пережила?