Айя Субботина – Солги обо мне. Том второй (страница 113)
Я беру первое, что попадается под руку - тяжелое пресс-папье - и взвешиваю его в ладони. Вадим морщится и отступает, на всякий случай выставляя руки, как будто я уже пошла в атаку.
— Я думаю, это лишнее, - торопливо говорит он.
— Я тоже так думаю. - Бросаю свое «оружие» прямо на пол и иду к двери, на ходу перевешивая сумку наискось через грудь. Для надежности. На тот случай, если мы вдруг прямо сейчас где-то наткнемся на Олега. - Отвези меня в студию - меня от этих стен уже тошнит.
Впервые за все время Вадим даже не пытается узнать. Давал ли мой муж разрешение куда-то меня везти. Но еще когда остается половина пути, на экране моего телефона появляется имя администратора. Она обычно не звонит без причины.
— Что-то случилось? - с опаской спрашиваю я, предполагая, что это может быть какой-то «привет» от Олега.
— Тут вас женщина какая-то ждет уже час, - недовольно говорит администратор.
Час? Не помню, чтобы у меня сегодня были назначены какие-то встречи с журналистами.
— Она не из этих, - как будто слышит мои мысли она, - сказала, что ее зовут Валерия Сабурова. Что вы поймете.
Жена Меркурия.
Собственной персоной.
Глава семьдесят третья: Венера
Глава семьдесят третья: Венера
Правду говорят, что у бога на нас свои планы, потому что в моем сценарии развития событий такой сюжетный поворот не был предусмотрен даже в графе «очевидное-невероятное». Я хотела просто забрать своего сына, и никогда не видеться с женщиной, от одного вида которой внутри меня поднимается волна чего-то настолько темного и мерзкого, что становится противно от самой себя.
По дороге я несколько раз прокручиваю в голове варианты развития разговора и не один из них мне не нравится. Меркурий говорил о разводе? Возможно, каким-то образом всплыло мое имя, хотя после моего возвращения мы с ним ни разу даже толком не оставались наедине, чтобы она могла всерьез винить меня в их семейной трагедии. Хотя, кто его знает, что может находиться в голове женщины, которая решила во то бы то ни стало сохранить семью.
Когда Вадим притормаживает возле студии и я выглядываю в окно, то в глаза сразу бросается стоящий неподалеку темный внедорожник, рядом с которым прохаживается женщина, которую я уже видела на фото с моим сыном. Я прошу Вадима не бежать открывать мне дверь и пару минут просто наблюдаю за ней, пытаясь угадать, что именно у нее на уме. Почему-то она не происходит впечатление истерички, способной закатать скандал уровня заголовков первых полос городской прессы. С другой стороны - о чем еще нам разговаривать?
Из машины выхожу вооруженная железобетонной уверенностью, что куда бы не повернул разговор, что бы мы в итоге друг другу не сказали - я не выйду из себя и не позволю дать повод упрекнуть меня в неадекватности. Может, как раз за этим она и приехала? Выставить меня истеричкой, неспособной позаботиться о ребенке?
Она как будто чувствует, что я приближаюсь, потому что резко поворачивается на пятках и всматривается в мою неуверенную походку. Мне пришлось напялить очки а ля «стрекоза» и спрятать лицо в глубоком капюшоне, потому что никакой тональный крем все равно не скроет то, что Олег со мной сделал. Поэтому, когда подхожу к ней на расстояние разговора, она прищуривается, пытаясь рассмотреть меня ближе. Мгновение борюсь с собой, а потом медленно снимаю очки и делаю еще шаг вперед, чтобы она наверняка рассмотрела, на что я сегодня похожа.
Она отшатывается.
Я злорадно усмехаюсь.
У нее совершенно заурядная внешность. На фото, большинство из которых точно сделаны профессиональным фотографом, хорошо видны дополнительные штрихи, снесенные специально, чтобы сделать ее лицо более выразительным. В реальности ничего этого нет: обычное сероватое лицо с неправильными пропорциями, тонкие губы, широкий подбородок и узкий лоб. Глаза серые, того странного оттенка, который похож на неприятное и сырое туманное утро.
Я знаю, что он ее не любит, потому что у влюбленной женщины горели бы даже такие тусклые глаза. А у Валерии только красные запухшие веки, как будто и для нее прошлая ночь была не самой лучшей в жизни.
— Что? - делаю вид, что не понимаю причины ее реакции.
— Это… ты в порядке?
— Ты ведь не об этом приехала поговорить?
Она мотает головой, явно растерянная.
Я предлагаю ей идти за мной, и через черный ход завожу ее внутрь, в наполовину освещенный узкий коридор, куда за нами еле-еле следом протискиваются и ее охранник, и Вадим.
— Девочкам нужно поговорить, - останавливаю обоих рядом с дверью, за которой начинается коридор с гримерками. Эта парочка мордовороте будет привлекать слишком много ненужного внимания.
Ее охранник упрямо мотает головой.
— Я ее не съем, - предупреждаю еще раз, а когда он снова не реагирует, просто останавливаюсь. - Мне в жизни хватает проблем, кроме тех, которые начнутся, если все мои языкатые коллеги увидят эту свадебную процессию. Так что либо Валерия становится взрослой и самостоятельной, либо до свидания.
Она отводит охранника в сторону и судя по их перепалке громким шепотом, чуть ли не первый раз в жизни оказывает сопротивление. Наверное, я зря так. Если бы что-то подобное было раньше и на месте Вадима был кто-то менее сговорчивый, я бы тоже не смогла отделаться от «эскорта». Но Валерия каким-то образом уговаривает его подождать снаружи, и до моей гримерки мы идем уже только вдвоем.
Заходим внутрь. Я предлагаю запереть дверь изнутри, если она не хочет, чтобы нас постоянно прерывали. После короткого колебания, она проворачивает защелку, осматривается, но так и не решается сесть ни на диван, ни на стул. Просто становится возле окна и выглядывает наружу.
— Полагаю, ты приехала не за тем, чтобы полюбоваться видом из окна, - говорю я и, наконец, откидываю капюшон.
Она заметно бледнеет.
— Прости, что я а ля натюрель - не ждала гостей.
— Это… сделал твой муж? - спрашивает она, сглатывая. Потом дрожащими руками лезет в сумку, достает оттуда пачку салфеток и зачем-то протягивает их мне.
— Это моя лестница, - холодно смотрю на салфетки и, немного поборовшись с собой, сую ладони в глубокие карманы толстовки. - Регулярно ставит мне подножки.
Валерия прячет салфетки обратно, и только после этого я замечаю, что ее лицо изменилось и как будто даже подсветилось изнутри боевым духом. Вот и отлично. Разговаривать с ней по душам как будто мы вдруг с непонятного перепуга стали подружками, я не хочу и не считаю нужным. Это в конце концов вообще нелепо.
— Максим поделился со мной… историей вашего прошлого, - наконец говорит она.
— Рада за ваши доверительные семейные отношения. - Меня как-то сразу, как уставшую лошадь, стегает это ее «Максим поделился со мной». Так и подмывает спросить, за какой по счету чашкой чая они вдруг решили меня обсудить. - А мне, представляешь, он не сказал, что его сын - на самом деле мой.
Ее голова резко дергается вверх, когда я говорю «его сын».
— Да да, - продолжаю, и достаю из ящика припрятанную маленькую бутылку минералки, потому что в горле сухо как в самой мертвой пустыне. - А ты, я вижу, тоже в курсе. Просто удивительно: все вокруг знали, что мой сын жив, но правду мне сказал только сумасшедший ублюдок, который его «похоронил». В этом мире что-то не так с хорошими ребятами.
— Он не твой сын, - сухо рубит Валерия и так я понимаю, что она пришла поговорить именно об этом - о моем сыне, которого она считает своим. - В свидетельстве о рождении записана другая женщина. Там нет никакой Вероники Корецкой.
— А в его ДНК нет ни одной клетки Валерии Сабуровой, - огрызаюсь я, не без удовольствия наблюдая, что мой удар, точно так же как и ее секунду назад, достиг цели.
— Ты отказалась от него! - Буквально на глазах эта домашняя Бетти с американских плакатов шестидесятых, превращается в фурию. - Ты не его мать, потому что мать никогда бы не отдала своего ребенка! Даже мертвого!
— Много мертвых детей ты родила, святоша, чтобы так авторитетно об этом заявлять?!
— Я не могу родить, даже если бы хотела! - Валерия яростно стучит кулаком по подоконнику, как будто именно он - виновник всех ее несчастий.
— Мне все равно. - Я пожимаю плечами, потому что мне правда нет дела до ее личных трагедий. В мире миллионы женщин, которые не могут родить, не могут выносить - они ничем не хуже той, что стоит напротив, и я не собираюсь лицемерить и делать вид, что меня это задевает. - Я заберу своего сына, Валерия. И ты ничего не сможешь сделать. Потому что он - мой. Потому что я его выносила. Потому что мне плевать, если это разобьет тебе сердце. Мне на все плевать. Мне нужен только мой сын.
Она резко подлетает и заносит руку для пощечины, но в последний момент останавливается, споткнувшись на мой прямо взгляд в глаза.
— Правда думаешь, что еще одна оплеуха меня испугает? - Каркающий звук, который вырывается из моих легких, едва ли похож на смех. - Правда думаешь, что можешь меня остановить? Переубедить? Надавить на жалость своей скорбной повестью? То есть, как это вообще было в твоей голове? Думала, придешь, пустишь слезу, расскажешь мне про убогую матку и я отдам тебе сына, как новогодний подарок? Типа: «Да забирай, я себе еще рожу!»
— Ты омерзительна, - шепчет она.
— Да, я омерзительна. И я достаточно чокнутая, чтобы перегрызть глотку любому, кто попытается снова встать между мной и моим ребенком. Правда думаешь, что этот разговор стоит продолжать?