Айя Субботина – Огонь для Проклятого (страница 59)

Сталь медленно ползет по шее — и я скорее понимаю, чем по-настоящему чувствую, как раскрывается под ней кожа.

— Но я не осуждаю, ни в коем случае. Конечная цель верная, а вот масштабы и цена — смехотворны. Ты никогда не задумывался, заклинатель, что Империя — та же опухоль, как и многие другие, с которыми вы все в едином порыве боритесь?

Сталь отрывается от шеи.

— Вы говорите, что действуете подобно хирургам, вырезая очаги заболеваний и оставляя здоровые работающие органы, которые потом поглощаете, надеясь, что теперь-то они точно начнут работать, как должно. Но никто и не думает, что истинная зараза торчит в самом сердце Империи, а каждая новая провинция лишь усиливает ее. Это дорога в один конец, заклинатель.

Сталь касается щеки, надавливает.

— Есть только один способ излечения. Ты уже понял, какой? Ну же, не заставляй меня разочаровываться в тебе еще больше.

Вторая щека, ближе к глазу. Очень близко.

Далеко за спиной хлопает дверь. Тяжелые шаги приближаются с неотвратимой неторопливостью.

— Спрячь его куда-нибудь. Поглубже, на всякий случай. Вряд ли от него будут проблемы, но лучше перестраховаться. Только не покалечь… сильно, мы ведь еще не закончили, да великолепный и самоуверенный Кел'исс, заклинатель Костей, лучший среди лучших.

Сильный рывок за ноги — и моя голова с грохотом врезается в деревянный пол. Меня тащат, точно куль с говном, по всем ступеням, по снегу, по какому-то короткому земляному ходу, снова по ступеням, но уже вниз и каменным. И каждую из этих ступеней я встречаю собственным лицом, потому что не в силах даже руки выставить и хоть так защититься от череды ударов.

В небольшую земляную коморку меня просто забрасывают. И так сильно, что впечатываюсь в стену.

— Как себя чувствуешь, заклинатель? — в полумраке коморки надо мной склоняется Турин. — Он очень хочет тебя убить. Он бы вырвал твое сердце и сожрал его, пока то будет еще биться. Цени нашу доброту.

Брат Хёдд хватает меня за грудки и трижды с удовольствием бьет в лицо, потом отбрасывает обратно на пол. Раз-другой пинает под ребра, вынуждая согнуться и харкать собственной кровью, и только потом успокаивается и уходит, предварительно захлопнув за собой дверь.

Мир погружается в кромешный мрак.

Я не властен над собственным телом, но все отлично чувствую. И исполосованную наместником рожу, и гудящую от многочисленных ударов голову, и кровь, заливающую нос и рот, и ребра, отдающие тягучей болью при каждом глубоком вздохе.

Но сколь ни пытаюсь, пошевелиться не получается.

Совсем недавно, минувшей ночью, я жаловался себе, что не понимаю, что делать дальше.

Пожалуй, тогда я поспешил, вот сейчас точно не знаю.

Проклятье!

Самовлюбленный самоуверенный осел!

С трудом, едва ворочая языком, сплевываю сгусток крови.

Если бы раньше задал себе больше вопросов, если бы хоть немного глубже посмотрел на все, что случилось после взрыва в пещере. Если она действительно была так важна для Магн'нуса, то почему никто из его людей даже не почесался сделать хоть что-нибудь, чтобы отыскать виновных? Да, вяло покопаться на месте взрыва — и все. И тут я вижу два варианта: либо она уже выполнила свое предназначение, либо не так уж и нужна.

Все было слишком тихо, слишком мягко. Турин, который пришел просто поболтать. Даже шаман, казалось, был готов зайти куда дальше.

Я позволил себе расслабиться. Позволил поверить, что если и не нахожусь на шаг впереди, то не отстаю. А, оказывается, тупо плелся в хвосте, глотая пыль.

Зараза!

Я знаю Магн'нуса, знаю его бесхребетность. Если бы не богатая уважаемая семья, позволившая для своего выродка самое лучше образование и последующую протекцию, сам бы он никогда ничего не достиг. Откуда такая уверенность в собственном превосходстве?

Информация — ключ к победе или поражению.

Хочется биться лбом об пол, орать, выть, хочется разворотить закрытую дверь в щепки, чтобы уже там, наверху, устроить кровавую баню. Но сейчас всех моих сил и всех моих умений хватает лишь на то, чтобы время от времени сплевывать кровь.

Не знаю, как долго лежу. Тело успевает даже не замерзнуть, я превращаюсь в глыбу льда. Сраный холод проникает в каждую клетку моего тела, останавливает кровь, да и работу мозга. Я даже дрожь в себе вызвать не в состоянии. Зато боль, будто искусный палач, не отступает ни на мгновение. Она изменяется, преображается, раз за разом накрывает новым потоком разрывающей сознание агонии, подтачивает изнутри, нашептывает, разрастается шипящей кашляющей тенью, что темнее самой ночи.

Глава пятьдесят четвертая: Кел’исс

Время течет медленной застывающей патокой. Иногда я проваливаюсь в забытье, но во сне тоже не нахожу успокоения. Потому что шипящая тень тоже здесь. Кружится рядом, заглядывает в глаза, тянет костлявые руки. Она будто что-то вынюхивает, присматривается, выискивает момент, чтобы напасть.

Но не нападет.

Напротив, ее касания кажутся даже аккуратными, заботливыми.

— Они — грязь под твоими ногами… — шепчет тень, умастившись возле моей головы. — В их поступках нет чести. Тебя использовали и предали. Выбросили, точно рваный мешок.

Я уже не знаю, сплю или нет. Боль, вцепившись, точно голодный бешеный пес, терзает жестоко и неизменно. Пытаюсь отмахнуться — тщетно. Пытаюсь хотя бы повернуть голову — тоже безрезультатно.

— Ты можешь вернуться. Можешь взять свое. Тебе нужна женщина? Она еще жива. Ей плохо, она страдает.

«Вон из моей головы!»

— Я не враг тебе. Я друг. Хочу помочь. В тебе есть сила, есть умение ее направлять. Обладая этой силой, разве допустишь ты, чтобы твоя женщина страдала?

Это неправильно, этого не может быть. Это не может быть моим голосом. Моими мыслями.

Или может?

— Она жала тебя. Она надеялась, что ты придешь. Но ты лежишь под землей и не можешь даже подняться. Думай, решай. Твое время не бесконечно. Скоро они придут за тобой. Скоро они снова пустят тебе кровь. Или тебе нравится боль? Твоей женщине не нравится. Она боится каждый раз, когда его пальцы сжимаются в кулак, когда он смотрит на нее взглядом загонщика, когда поднимается и идет к ней, чтобы удовлетворить свою похоть.

Сон или явь — я бьюсь в оковах собственного тела, но, кажется, легче вырваться из каменного саркофага.

— Она плачет, ей больно. У нее кровь. Он не щадит ее, она не нужна ему надолго, всего на несколько дней, после которых он выбросит ее в сточную канаву. Полуживой, но сломленной навсегда. Тогда ей уже не помочь.

У меня нет сил, у меня нет ощущения собственного тела. Есть только пронизывающая до костей боль и этот ненавистный шепот. Но мой разум все еще свободен — и я бросаю себя на стены, которых не существует, рву путы, которых нет, зубами грызу стальные прутья, за которыми все та же темнота и безысходность. Мой беззвучный вой с трудом проталкивается, сквозь слипшуюся и смерзшуюся гортань, разламывая ее на мелкие осколки. Мои легкие расширяются и идут трещинами, когда с их поверхности осыпается лед.

— Другое дело. Возможно, не все еще утеряно. Возможно, она не ошиблась в тебе. Твоя ярость способна сотворить чудеса. Твоя ненависть обрушит скалы. Никто и ничто не устоит перед твоим гневом. Не устоит и он, насильник, садист, трус. Он любит, когда она кричит. Он любит, когда она задыхается в его хватке. Он любит, когда она скулит, как побитая собака, свернувшись на полу, в луже собственной крови.

Ее слова проходят сквозь меня, я улавливаю их даже не слухом, а каким-то иным и доселе незнакомым мне чувством, потому что вокруг меня рев и скрежет — мои собственные. Потому что вокруг град из камней, каждый из которых может похоронить меня под собой, но каждый из них — часть той самой неколебимой стены, в которую я бьюсь с безумным остервенением.

— Ты можешь быть сильным, можешь быть злым. Это хорошо. Слабым не место в мире, где нет справедливости. Им нужна защита. У твоей женщины есть защита? Ты готов вспороть собственное «Я», чтобы она больше не мучалась?

— Я убью каждого, кто к ней прикоснется.

— Может быть, может быть. Я позволю тебе отдохнуть, позволю вновь почувствовать себя. Думай, много думай, пока у тебя на это есть время. Слова ничего не значат, пока не подкреплены делом и кровью. Но еще не время. Но скоро.

Наверное, в какое-то момент я все же по-настоящему засыпаю. Сон плохой, беспокойный, не то с видениями, не то с кошмарами, но их я уже не помню. Когда прихожу в себя, то снова могу двигаться. Правда, понимаю это далеко не сразу, потому что мышцы настолько одеревенели, что даже приподнять руку — все равно что вырвать ее из сустава.

Медленно, мучительно медленно я возвращаю жизнь собственному телу. Застоявшаяся омертвевшая кровь проталкивается по сосудам, несет за собой жестокие конвульсии. Меня крутит и ломает, я снова харкаю кровью и извиваюсь на холодном полу, точно червь. Мои вопли, должно быть, слышны даже на улице. Но никому до них нет дела. Я один в темноте. Один в бескрайнем океане боли.

— Ты все еще кого-то ждешь? Ждешь, что тебе придут на помощь? Веришь в людей, которые тебя ненавидят?

Ни ощущения времени, ни ощущения пространства. Ледяная тюрьма с застывшими стенами и полом, что крепче гранита. Я цепляюсь пальцами, скребу, срывая ногти, но не в силах оставить даже царапину.

— Для них для всех ты — враг. Кровавый палач, возомнивший, что имеет какое-то право топтать их землю. Ты сколько угодно долго можешь пресмыкаться перед ними, помогать, отводить от них неизбежное, но в ответ все равно получишь животный оскал презрения. Каждый из них с удовольствием перегрызет тебе горло.