Айя Субботина – Огонь для Проклятого (страница 30)
Быстрым шагом покидаю комнату и возвращаюсь с первым стражем, которого встречаю на пути.
— Откуси ей ногу, — отдаю простой и понятный приказ.
Страж дергает головой, издает низкий утробный рык и медленно ступает к северянке. Только чем ближе он к ней, тем неувереннее становятся шаги. Последние несколько так и вовсе будто делает через огромное усилие. При этом не переставая рычать.
Никогда прежде подобной реакции на предложение поесть я от собственных созданий не видел.
Страж протягивает руки — и его когтистые пальцы дергаются и едва не ломаются, когда он пытается дотронуться до обнаженной плоти.
— Я отдал приказ, — чуть повышаю голос. — Мне нужна ее нога.
Страж резко поворачивает на меня голову. Его рот ощерен в яростном оскале, по подбородку течет слюна, а тонкий язык беспрестанно мельтешит за острыми изломанными зубами.
В алых глазах едва ли можно прочесть каки-либо эмоции, разум у стражей почти отсутствует. И все же я вижу в них ненависть, вижу в них почти непреодолимую ярость. Ярость, направленную на меня.
Остаюсь стоять на месте. Не разрываю зрительный контакт. Ни один из стражей не должен даже мысли допустить, что может оказаться сильнее меня. Для них я — Создатель и вечный хозяин. Иного пути у них нет.
И страж поддается, его взгляд тухнет, а на подобии лица появляется странное выражение… Все еще ощеренный рот искривляется, будто у плаксивого ребенка, а из горла тянется протяжный тонкий стон.
Будь прокляты все боги этого проклятого мира!
Он боится.
Мой страж боится.
— Вон. Свободен.
Создание не заставляет себя упрашивать — исчезает из комнаты в два больших прыжка.
Сглатываю и непроизвольно поеживаюсь. Это вообще как понимать? Вернее, предположение у меня есть — и это самое плохое. Исключительно поганое и вусмерть изуверское предположение, в которое отказываюсь верить.
— Что б вас всех!
Голова, что совсем недавно раскалывалась на части, теперь ощущается пустой деревянной болванкой, в которой нет ни единой адекватной мысли. Боль никуда не ушла, но теперь в дополнение к ней я чувствую себя полностью… обманутым? Хоть это слово исключительно плохо отражает мое состояние.
Всего этого не должно быть. Все это неправильно. Настолько, что у меня подрагивают руки. Впервые в жизни.
Хёдд, ты понятия не имеешь, с чем вскоре столкнешься.
Да и я этого не знаю в полной мере.
И это пугает. Пугает даже меня, проклятого чернокнижника, вернувшегося с иной стороны.
Глава двадцать восьмая: Хёдд
В полутемном сакральном зале святилища Духов почни нечем дышать.
Я сижу на коленях перед чадящим полукругом очага и полной грудью вдыхая в себя горький аромат сгоревших трав.
Мне жарко — и на мне лишь тонкая исподняя рубаха, насквозь пропитанная потом.
Голова кружится, и я уже совсем не уверена, что все еще нахожусь в сознании, а не провалилась в тягостное забытье. Почти не ощущаю собственное тело, почти оторвалась от пола, почти растворилась в дыму, что укутывает меня, слово похоронный саван.
— Мой Отец небесный, приди и садись подле меня, — откуда-то, будто из иного мира, доносятся до меня едва различимые слова шамана. — И приведи братьев моих, и сестер моих, и отца моего, и мать мою, и всех предков моих, кто взирает на меня из чертогов Твоих.
Меня начинает потряхивать, мышцы, до того абсолютно расслабленные, сводит короткой судорогой.
— Я здесь, я жду вас. И кровь священного вепря на моих руках, и кровь священного оленя на моей груди, и кровь священного медведя на моих губах.
В основание черепа вонзается тонкая пронзительная игла — и мир вокруг вдруг вспыхивает белым светом. Но в нем почти ничего нет. Слишком яркий, слишком злой, стоит непроглядной пеленой.
— Возьмите меня с собой под руки. Поднимемся ввысь, выше, чем все горы. Опустимся вниз, ниже, чем все расщелины. Будем смотреть днем и ночью, в реки и озера, в леса и поля, в пещеры и звериные норы, на небо, на солнце, на многие звезды. Покажите мне, о чем…
Голос шамана отдаляется еще больше, пока я окончательно не теряю его из собственного восприятия. И тогда белый свет отступает. Будто вода во время прилива, оставляя после себя ракушки и иной мусор.
Человек в черном стоит в нескольких шагах от меня. Вижу лишь его спину и немного ссутулившиеся плечи. Кажется, он очень устал.
Протягиваю руку и делаю шаг.
Под босой ногой с сухим треском поднимается черное облачко пепла. Пепел — он тут повсюду. Тут? Мне незнакомо это место, но когда-то, определенно, здесь был лес — и останки вековых великанов напоминают о некогда цветущей жизни своими дымящимися надгробиями.
Хочу окликнуть черного человека — и не могу. Язык будто присох к нёбу.
Он неподвижен, совсем неподвижен. Даже легкий ветер, что поднимает пепел у моих ног, кажется, не шелохнет полы его длинного плаща.
— Не подходи, — голос черного человека бесцветен и слаб. — Тебе здесь не место.
Снова пытаюсь произнести хоть слово — и снова тщетно.
Я должна увидеть его лицо, раз не в состоянии по голосу понять, кто это. А я должна понять. ради этого я здесь. Предки снизошли к моим просьбам и показывают нечто важное, нечто такое. В чем мне предстоит найти ответы.
Еще шаг — и в ступню вонзаются невидимые раскаленные иглы боли, я будто на тлеющие угли наступила, хотя их точно там нет.
— Я же сказал, тебе не место здесь, — черный человек не поворачивает голову. — Уже ничего не изменить. Каждый сделал свой выбор, каждый сделал свой шаг. Ты опоздала, твой шаг приведет лишь к смерти. Уходи.
Иду в сторону, пытаюсь обогнуть его, зайти из-за плеча.
На глазах слезы, ноги подгибаются, окажись я в состоянии проронить хоть звук — уже бы постыдно скулила. Но боги лишили меня голоса — и в этом как моя слабость, так и моя сила.
Но черный человек будто чувствует мое намерение — и едва заметно поворачивается вслед моим мучениям. Я даже пытаюсь ускориться, но все равно вижу лишь его спину, скрытую ворохом многослойной одежды.
— Судьбу не обмануть, как ни пытайся. Это не те игры, в которые стоит играть простым смертным. Любым смертным. Мы уничтожаем все, к чему в состоянии прикоснуться, какие бы побуждения нас не тяготили.
Останавливаюсь и несколько раз глубоко вздыхаю, а потом резко, бегом, бросаюсь к черному человеку. Первые шаги почти напрочь выбивают из меня сознание, перед глазами все плывет, весь мир качается, будто в безумной буре. Я едва не падаю, ноги заплетаются, боль пробивает насквозь, насаживает на длинные пики своей ярости.
Спотыкаюсь — и все же лечу руками вперед, в пыль и пепел. Падаю, поднимая удушливое облако. Но это уже не больно. Скорее, обидно. Потому что стоит поднять взгляд — и становится очевидно, что всей моей прыти не хватит. Чтобы приблизиться к незнакомцу даже на один единственный шаг. Он все так же стоит спиной ко мне, и все так же недосягаем, как и прежде.
Кажется, слышу его то ли вздох, то ли насмешку.
— Не верь никому. Они все лгут. Понятия не имеют, с чем связались, но будут оправдываться до последнего. Не позволь обмануть себя. Хотя бы теперь.
Чувствую, как нестерпимо свербит в горле. Приподнимаюсь на руках — и кашляю. В голос, громко.
— Кто ты такой?! — позволяю себе отчаянный крик, пока боги снова не запечатали мой рот немотой.
Но черное облако надо мной становится гуще и тяжелее, накрывает меня с головой, отрезает от всего прочего мира. Я пытаюсь вырваться, пытаюсь вернуться обратно, потому что в голове пульсирует единственная мысль: я должна узнать его имя. Почему-то это знание кажется невероятно важным.
Но мне не пошевелиться. Могу кричать, но этот крик растворяется в непроглядной темноте.
Глаза открываю с огромным трудом. В голове шумит, все тело ломит, будто от жестокой лихорадки. Я уже не сижу, а лежу на боку возле остывающего очага. И от прежнего жара нет и следа. Мне очень холодно. Настолько, что почти тут же чувствую, как дрожу под промокшей исподней рубахой.
Кто-то подходит со спины и помогает подняться, набрасывает на плечи теплую накидку. Едва могу стоять на ногах. Но боли в стопах нет. Разумеется, нет. Мир Духов не оставляет о себе отметин. Все происходит в наших головах.
— Мне нужно обратно, нужно узнать его имя, — твержу, будто безумная, и пытаюсь вырваться, вернуться к очагу.
— Вам нужно отдохнуть, госпожа. Вспомните и обдумайте все, что увидели. Предки всегда говорят ровно столько, сколько считают нужным. Вы не узнаете ничего такого, чего бы они не стали вам говорить.
Как же болит голова.
Мне помогают переодеться, укутывают в мягкие меха, точно куколку. Но дрожь никуда не уходит. У меня даже зубы стучат.
— Госпожа, вам следует подождать.
Отмахиваюсь от неуместного совета. Я должна была попытаться, должна была побывать в мире Духов, должна была задать вопросы. К сожалению, боги не решились открыть мне причины той напасти, что теперь косит и стар и млад. А ведь именно об этом я искала ответ. Что ж, значит, чем-то я предков прогневила, раз они отвернулись от меня.
Я забираю Хельми, все же пришлось оставить его на время на чужое попечение, и выхожу на улицу. Ноги все еще очень слабы, но свежий прохладный воздух хотя бы проясняет голову.
«Не верь никому. Они все лгут…»