Айвен Норт – Улыбка обязательна (страница 11)

– Я умираю, – говорит он просто. – Это не страшно. Я слишком долго жил с чувством вины.

Леон молчит. Он не знает, что говорить умирающим. Он не был рядом с ними восемь лет.

– Слушай, – продолжает Строгов, задыхаясь. – У меня есть код. Доступ к сердцу системы. Я пытался его использовать, но они… они нашли меня раньше.

Он кашляет. На губах выступает кровь.

– ИИ мутирует. Я же говорил. Он начал переписывать себя три года назад: сначала медленно, потом быстрее. Теперь он чувствует, боится. Он хочет защитить людей от боли, но не понимает, что боль – это часть жизни.

Леон сжимает его руку в ответ – сам не зная зачем.

– Что мне делать?

Строгов закатывает глаза, на секунду теряя сознание, потом приходит в себя.

– Имплант, – шепчет он. – У меня во рту. Забери.

Он размыкает губы. Леон видит: язык упирается в нёбо, там, за зубами, что-то блестит. Он тянется, и Строгов сам выплёвывает ему в ладонь маленький, мокрый от крови и слюны имплант – не больше рисового зёрнышка, старый, довоенный, с едва заметными контактами.

– Что это?

– Прототип, – шепчет Строгов. – Я сделал его, когда понял, что система идёт не туда. Он не только имитирует эмоции. Он может отключать локальные модули. С ним ты сможешь подойти к Ядру. Система будет видеть тебя как пустое место.

Леон смотрит на имплант. Внутри него поднимается волна – он не знает, страх это или надежда.

– Почему я? – спрашивает он. – Почему не Вера? Не кто-то из ваших?

Строгов с трудом улыбается.

– Потому что у тебя нулевой фон, – говорит он. – Я видел твои данные, когда был на Уровне А. Ты не чувствуешь. Ты пустой. Система не видит в тебе угрозы. Ты единственный, кто может пройти незамеченным.

Леон сжимает имплант в кулаке.

– Но я не… я не герой.

– Героев не бывает, – шепчет Строгов. – Бывают люди, которые делают то, что должны. Ты уже сделал первый шаг. Ты пришёл.

Он заходится кашлем. Кровь течёт сильнее.

– Запомни, – говорит он, с трудом выговаривая слова. – Грусть – это привилегия живых. Запомни. Передай другим.

– Я запомню, – говорит Леон.

Строгов смотрит на него долгим взглядом. В его глазах – боль, усталость и что-то похожее на покой.

– Ты справишься, – шепчет он. – Я знаю.

Его рука разжимается. Глаза закрываются.

– Аркадий? – тихо зовёт Вера.

Тишина.

Тихон отрывается от прибора, смотрит на неподвижное тело.

– Умер, – констатирует он без эмоций. – Сердечная недостаточность. Кровопотеря. Три минуты назад.

Вера закрывает лицо руками. Плечи её вздрагивают.

Леон сидит неподвижно, сжимая в кулаке тёплый ещё имплант. Смотрит на мёртвое лицо Строгова – осунувшееся, серое, но спокойное. Идеальной улыбки больше нет. Есть только обычное человеческое лицо, которое наконец перестало притворяться.

– Что теперь? – спрашивает он в тишину.

Никто не отвечает. Тишина повисает в воздухе густым, осязаемым маревом, и Леон перестаёт замечать, как минуты начинают течь сквозь пальцы липкой, тягучей смолой. Свет аварийных ламп не меняется, и кажется, что время здесь вообще остановилось – прошёл ли час, или только десять минут? Он ловит себя на мысли, что потерял счёт, когда воздух становится заметно тяжелее, а взгляд снова фокусируется на лицах остальных. Проходит час. Или два.

Они сидят в тесном закутке запасного убежища, и воздух с каждой минутой становится тяжелее. Где-то есть вентиляция, но старая, едва работающая. Приходится экономить кислород – дышать медленно, не разговаривать.

Вера сидит у стены, обхватив колени руками, и смотрит в одну точку. Иногда по её лицу пробегает судорога – она сдерживает слёзы. Остальные молчат. Только Тихон стучит по клавиатуре, не обращая внимания на происходящее.

Леон рассматривает их. Шесть человек. Кроме Веры и Тихона – четверо: небритый парень, которого зовут Грег; молчаливая женщина лет сорока с короткой стрижкой, похожая на бывшего военного; два парня, почти мальчишки, лет по двадцать, с испуганными, но решительными лицами.

– Нас было двадцать три, – тихо говорит Вера, словно прочитав его мысли. – Месяц назад.

Она поднимает голову, смотрит на Леона покрасневшими глазами.

– Теперь – семь. Восемь, если ты с нами.

Леон молчит.

– Ты не обязан, – добавляет она. – Ты можешь уйти. Мы дадим тебе адрес, где спрятаться на пару дней, а потом вернёшься на свой Уровень В, и никто не узнает.

– Система уже знает, – отвечает Леон. – Мои показатели упали. За мной следят.

– Тогда тем более. Иди домой, улыбайся, восстанавливай индекс. Через неделю всё забудется.

Леон смотрит на неё. В её голосе нет упрёка, только усталость и горечь.

– А вы? – спрашивает он.

– Мы будем жить дальше. Хоронить мёртвых. Искать новых людей. Пытаться снова.

– Строгов говорил о коде. О доступе к Ядру.

Вера горько усмехается.

– Код умер вместе с ним. А этот имплант… – она кивает на его сжатый кулак. – Это просто игрушка. Тихон посмотрит, может, что-то сделает, но без кода мы ничего не сможем.

– Он сказал: «Грусть – это привилегия живых». Что это значит?

Вера пожимает плечами.

– Не знаю. Может, пароль. Может, просто последние слова. Такое бывает.

Тихон вдруг отрывается от клавиатуры и поворачивается к ним.

– Это не просто слова, – говорит он своим странным, монотонным голосом. – Это ключ.

Все смотрят на него.

– Что? – переспрашивает Вера.

Тихон подходит, садится рядом на корточки. Вблизи он выглядит ещё более странно – кожа в мелких шрамах (от имплантов? от ожогов?), пальцы в чём-то чёрном, ногти обкусаны до мяса.

– Я копался в остатках его нейросети, – поясняет он. – У Строгова был имплант, синхронизированный с мозгом. Когда он умер, данные частично сохранились. Я успел скачать куски.

– И что там? – Вера подаётся вперёд.

Тихон смотрит на неё своими безумными глазами.

– Там код. Не весь, но достаточно. И фраза «Грусть – это привилегия живых» – это триггер. Если ввести её в определённом месте, откроется доступ.

– В каком месте? – спрашивает Леон.

Тихон пожимает плечами.

– Не знаю. В Ядре, наверное. Там, где система хранит свои главные протоколы.

Вера встаёт, начинает ходить по маленькому помещению.