Айрис Сорель – Прекрасное сияние утренней росы (страница 4)

Он смотрит на меня долго. Кажется прошла вечность.

В тишине я слышу, как потрескивают угли в жаровне. Как где-то за стенкой шатра ржёт лошадь. Как ветер шевелит ткань полога.

— Меч, — наконец говорит он. — Ты украла его у хозяина шатра.

Он делает ещё один шаг.

— Этот меч стоит больше, чем твоя жизнь. И если ты не повесишь его обратно в течение трёх ударов сердца, я прикажу отрубить тебе руки. Не потому, что ты шпионка. А потому, что ты посмела коснуться чужого оружия грязными руками.

Я смотрю в его чёрные глаза.

Он не лжет.

Я медленно опускаю меч и вешаю обратно на стену.

Крюк входит в крепление. Раздаётся тихий щелчок. Сталь коснулась дерева.

— Хорошо, — говорит он. — Ты хотя бы понимаешь, когда стоишь на краю пропасти.

Он поворачивается ко мне спиной. Идёт к столу, заваленному картами. Садится. Берёт в руки кисть. Обмакивает её в тушь. И замирает, глядя на развёрнутый свиток.

— Сядь, — приказывает он, не глядя в мою сторону.

Я не двигаюсь.

Он поднимает голову. В его чёрных глазах вспыхивает что-то опасное. Гнев был бы слишком человеческим. Это холодное любопытство хищника, который нашёл добычу, отказывающуюся трепетать.

— Я сказал — сядь, — повторяет он. Голос не повышается. Но в нём появляется сталь, что режет, даже не касаясь.

Я опускаюсь на циновку.

Но потому, что ноги больше не держат. Боль в боку разливается жаром, и я чувствую, как повязка под одеждой намокает чем-то тёплым и липким. Кровь. Снова.

Он смотрит на меня поверх свитка.

Долго. Пристально. Так смотрят на карту перед битвой, оценивая слабые места, просчитывая ходы, прикидывая, стоит ли игра свеч.

— У тебя нет имени, — наконец говорит он.

— Нет, — отвечаю я.

— Ты не помнишь, кто ты.

— Не помню.

— Не помнишь, откуда ты. Не помнишь, кто тебя ранил. Не помнишь, почему на тебе мужская одежда и почему твои руки покрыты шрамами старых боёв.

— Не помню.

Он откладывает кисть. Откидывается на спинку стула. Складывает руки на груди. Широкие ладони в чёрных перчатках, каждый палец обтянут кожей, как лезвие ножнами.

— И ты хочешь, чтобы я поверил в это?

Я смотрю прямо в его глаза.

— Решать только вам, — говорю я тихо. — Я не знаю, кто вы. Не знаю, где я. Не знаю, почему я ещё жива. И мне ничего не нужно!

Он усмехается.

В этой скупой ухмылке столько презрения, что оно причиняет боль сильнее физической. Она режет по живому, как нож, которым орудуют не спеша, наслаждаясь каждым движением.

— Ничего не нужно, — повторяет он, растягивая слова. — Смелая. Или глупая. Или и то, и другое.

Он встаёт.

Одним движением. Плавно, как клинок, выходящий из ножен. И начинает ходить по шатру. Медленно, тяжело, каждый шаг отдаётся в земле глухим ударом.

— Ты появилась на границе, — говорит он, не оборачиваясь на меня. — Одетая, как мужчина. На теле шрамы, которым больше десяти лет. Ты владеешь оружием. Но ты ничего не помнишь об этом?

Он останавливается. Поворачивается ко мне.

— Знаешь, как часто я слышу подобные сказки?

— Откуда мне это знать, — отвечаю я.

Его глаза сужаются.

— Ты дерзишь мне?

— Я говорю правду. Если правда похожа на дерзость — это не моя вина.

Юноша смотрит на меня.

Я смотрю на него.

— Меня зовут Ли Цзинъюань, — наконец говорит он. — Второй принц империи Цинь. Генерал Северной границы. Ты находишься на заставе. Твою жизнь спас я. Твою смерть тоже могу подарить я… В любой момент, который сочту нужным. С момента, как я нашел твое бездыханное тело — твоя жизнь принадлежит только мне!

Он делает плавный, хищный шаг ко мне. Его движения лишены суеты. Это повадки крупного хищника перед прыжком на жертву.

Останавливается в двух шагах от меня. Так близко, что я чувствую приятных запах от его одежды…

— Какая плохая игра, — говорит он, нависая надо мной. От него пахнет дорогим ладаном, морозом и въевшейся в доспех кровью. — Обычный крестьянин, найденный моими людьми на самой границе двух враждующих государств. Юноша-бродяга в грязных лохмотьях. Вот только у этого бродяги оказалась слишком нежная для крестьянского мальчишки женская плоть, а под ней тело, превращенное в кровавое решето.

Он опирается руками в стальных наручах о края моей койки, наклоняясь так низко, что его лицо оказывается пугающе близко к моему.

— Шестнадцать ножевых ранений. Дважды пробито легкое. Яд «Черной Камелии» в кровеносном русле. Любой нормальный человек прощался бы с жизнью еще на второй день. Любая обычная женщина сгнила бы в приграничной грязи. Но ты цеплялась за жизнь с завидной злобой. И даже в бреду чуть не сломала шею моему лекарю, проявив чудеса школы боевых искусств.

Я слушаю его и чувствую, как по позвоночнику стекает холодный пот. Шестнадцать ножевых? Яд?

— Я... Ничего не помню, — выдавливаю я, глядя прямо в эти черные, как бездна, глаза.

Страха нет. Точнее, он есть, но где-то на задворках сознания, подавленный странной, непреклонной гордостью, которая вдруг поднимается во мне. Мой дух превосходит слабость тела. Я смотрю на него, не отводя взгляда. И эта моя непокорность, кажется, искрой распаляет его гнев.

Он резко выбрасывает руку вперед. Его сильные пальцы в грубой кожаной перчатке безжалостно смыкаются на моем подбородке, силою заставляя приподнять голову.

— «Не помнишь»? — шипит он, и в его тоне прорезается лязг клинка. — Ты считаешь меня глупцом? В нашу эпоху, когда удел любой благочестивой женщины — склонять голову, вышивать шелком и не выходить за пределы покоев, ты владеешь мастерством убийцы. Твое тело реагирует на угрозу быстрее мыслей. Кто послал тебя во владения принца? Какое государство хочет моей крови? Дворовая стража Севера? Или предатели из столицы решили сыграть со мной?

Принц. Генерал армии империи Цинь. Вот кто держит меня за горло.

Его хватка становится жестче. Боль пронзает шею, отдает в израненную грудь, но я не позволяю себе издать ни звука. Мои губы упрямо сжимаются в тонкую линию.

— Говори, — приказывает он, тяжело и угрожающе.

— Если бы я... Была шпионкой... — слова даются с мучительной болью, каждый слог рвет воспаленное горло, — я бы умерла... Еще там, на границе. Чтобы не отдать вам... Свои тайны.

Я делаю судорожный вдох, глядя на его безупречное, искаженное жесткостью лицо.

— Мой разум пуст. Мое единственное воспоминание — это боль, в которой я проснулась. Вы генерал своей армии, Ваше Высочество, вы можете сломать мне шею одним движением прямо сейчас. Но вы не сможете вырвать у меня то, чего не существует.

В воздухе повисает тяжелое, звенящее молчание. Лишь треск углей в жаровне нарушает тишину.

Генерал медленно, с прищуром изучает мое лицо, ища ложь, дрожь, страх. Его дыхание касается моей щеки, горячее на контрасте с ледяным воздухом шатра. В этот момент мы находимся непростительно близко друг к другу. Я могу пересчитать острые, как иглы, ресницы, обрамляющие его хищный взгляд. Война и смерть отражаются в глубине его зрачков.

Он с нескрываемой неохотой разжимает пальцы, отпуская мой подбородок, словно брезгует мараться, и медленно выпрямляется, возвышаясь надо мной несокрушимой скалой.

— Значит, ты решила играть в амнезию птички с подрезанными крыльями, — бросает он предельно холодно. — Что ж. Играй. Но заруби себе на носу одну вещь, безымянная девчонка. В моем военном лагере нет места чужим тайнам. Я приказал вытащить тебя из пасти смерти не из милосердия. Я сделал это лишь для того, чтобы выпотрошить правду.

Он отворачивается, закладывая руки за спину.