Айрис Сорель – Прекрасное сияние утренней росы (страница 3)

А в покоях, где стены увешаны свитками с мудрыми изречениями, Ван Цзян смотрит на портрет молодой наложницы. Его пальцы сжимают нефритовую подвеску — последний дар Нин Юэхуа.

Глава 1

«Стертый иероглиф не прочесть глазами, но кисть, привыкшая к его чертам, сама начертит верный путь во мраке. Истинная суть подобна луне: даже спрятавшись за густыми тучами, она не перестает быть собой».

Я открываю глаза, и мир вокруг расплывается, как тушь на мокрой бумаге.

Я делаю вдох, и кажется, будто мне в легкие медленно вливают расплавленный свинец. Горло издает тихий, жалкий хрип. Пытаюсь пошевелиться, но мое тело мне не принадлежит.

Тяжелый запах терпких целебных трав, жженой полыни и железистого душка сгустившейся крови бьет в нос, вызывая тошноту.

Медленно, с колоссальным усилием приподнимаю налитые свинцом веки.

Надо мной колышется тусклый, серый полог военного шатра. В медной жаровне неподалеку шипит и плюется влажный древесный уголь. Каждое крошечное движение отзывается пылающей агонией. Моя грудь, живот, плечи — все туго стянуто льняными бинтами, насквозь пропитанными горькой бурой мазью.

Я лежу на походной койке, укрытая грубыми звериными шкурами. Спина чувствует неровности земли, прикрытой лишь тонкой циновкой. В воздухе стоит густой, удушливый запах: гари, немытых тел, дешевого масла для светильников и острого железного привкуса крови.

Кто я?

Пытаюсь пошевелить рукой, и это простое действие превращается в пытку. Мышцы словно превратились в труху. Я подношу ладони к лицу. Они чужие. Длинные пальцы, стертые подушечки, мозоли у основания большого и указательного пальцев. Такие бывают у тех, кто годами не выпускает из рук тяжесть.

Я не помню своего имени. Это осознание впивается в грудь ледяной иглой. В голове абсолютная, звенящая пустота. Это не просто забывчивость, это пропасть. Я пытаюсь нащупать хотя бы один образ из воспоминаний, которых больше нет. Ничего. Только белый шум и этот проклятый запах гари.

Я сажусь, и мир покачивается, будто лодка на неспокойной воде. Руки дрожат. Я сжимаю пальцы, разжимаю. Они подчиняются, но будто не принадлежат мне.

Что со мной случилось? Где я?

Я смотрю на свои ладони.

На них кровь. Засохшая, чёрная, въевшаяся в трещины кожи. Моя? Чужая? Я подношу ладонь к носу. Запах железа такой сильный, что у меня кружится голова.

Я не помню, чья это кровь. Я не помню, сколько мне лет. Двадцать? Тридцать? Меньше? Мои руки в шрамах, мозолях, обломанные ногти. Точно не определить возраст… Но кожа на лице, кажется, ещё молодая. Я провожу пальцами по щеке. Гладкая. Холодная.

Я не знаю, красивая я или нет. Не знаю, есть ли у меня семья. И не знаю, есть ли у меня враги.

Снаружи внезапно доносится лязг стали и грубый мужской окрик.

Мое тело реагирует быстрее, чем затуманенный разум успевает осознать происходящее. Мышцы груди рефлекторно сжимаются, игнорируя дикую боль, а правая рука молниеносно дергается к бедру, туда, где инстинкт ожидает нащупать рукоять ножа.

Я замираю. Рука пуста. Оружия нет. Мое тело трясется от невероятной слабости.

Опускаю снова взгляд на свои ладони. Тонкие, пожелтевшие пальцы, огрубевшие мозоли у оснований.

Я погружаюсь в себя, пытаясь найти ответ, и внутри открывается черная, бездонная пропасть. Пустота настолько оглушающая, что мне становится страшно. Я словно выжженный дотла храм, от которого остался лишь пепел, уносимый ветром.

Лишь в самых глубоких, темных уголках моего разбитого разума всплывает единственный, размытый образ: холодный серебристый свет и окровавленный снег.

Паника поднимается изнутри, как тёмная вода во время наводнения. Я хватаюсь за грудь, дышу часто, прерывисто. Ладони потеют. В горле ком, который не проглотить.

«Успокойся, — шепчу я себе. — Дыши. Просто дыши».

Я осматриваю себя. Простая одежда из грубого льна, местами порванная и заштопанная. На запястьях следы от верёвок. На левом предплечье свежий порез, уже затянувшийся тонкой корочкой.

Шатер вокруг меня солдатский: деревянные стойки, натянутая ткань. У стены расположен кувшин с водой и чашка. Рядом, на стене висит боевой меч, с портретной рукоятью.

Ноги не держат, я падаю на колени, и боль вспыхивает в боку с новой силой. Пол холодный, земляной, покрытый циновкой. Я прикусываю губу, чтобы не закричать. Металлический привкус крови на языке знакомый. Будто я ощущала её тысячу раз.

Я подползаю к стене. Протягиваю руку. Пальцы сами находят правильное положение. Большой палец ложится на гарду, остальные обхватывают рукоять. Лезвие выходит из ножен плавно, без скрипа. Шёлк и сталь не издают звука, когда их разлучают правильно.

Я поднимаю клинок перед собой, поворачиваю лезвием к себе. И в отражении вижу незнакомку: длинные черные волосы, тёмные глаза, широко раскрытые, ссадина на скуле, губы, белые, болезненные.

Это я. Но я её не узнаю.

В голове мелькает обрывок… Шелест бамбука на ветру. Тысячи зелёных мечей, качающихся в такт невидимой мелодии. Солнечный свет пробивается сквозь листья, оставляя на земле кружево теней. Запах влажной земли и крови. Чей-то голос — тихий, усталый, женский: «Твоя рука должна быть быстрее твоей тени».

Но прежде чем я успеваю ухватиться за воспоминание, оно ускользает. Тает, как утренний туман под лучами солнца. Я остаюсь с пустыми руками и звоном в ушах.

Снаружи доносится приглушенный гул. Ржание лошадей, лязг металла о металл, резкие выкрики. Я определенно в военном лагере. Но почему я в этом так уверена? С трудом поднимаюсь на ноги, опираясь на меч.

Внезапно тяжелый полог шатра резко откидывается. Внутрь врывается ледяной сквозняк, принося с собой запахи сырой земли и мокрой шерсти.

Свет из открытого прохода слепит меня, бросая длинную, суровую тень на ткани шатра. Внутрь тяжело и уверенно шагает мужчина. Высокий, с прямым взглядом, в глазах мелькает насторожённое любопытство.

Он входит не торопясь. Словно весь мир должен ждать, пока он соизволит сделать шаг.

Воздух в помещении мгновенно густеет, словно его аура вытесняет весь кислород. Я замираю, боясь сделать даже вдох. Каждая клеточка моего израненного тела кричит о колоссальной угрозе. Мои разрушенные внутренние меридианы ощущают подавляющую мощь этого человека.

Я резко оборачиваюсь.

Меч в моей руке взлетает сам собой. Лезвие описывает дугу и замирает остриём в сторону входа. Моё тело среагировало инстинктивно. Ноги расставлены на ширину плеч. Левый локоть согнут, прикрывая корпус. Клинок направлен прямо в грудь вошедшему.

— Не советую, — тихо говорю я.

Мой голос хриплый. Чужой. Как будто я не пользовалась им много дней. Или много лет. Про себя усмехаюсь, понимая свое ничтожное положение.

Юноша стоит на пороге, и моё тело вздрагивает так, будто встречает давнего врага. Или давнего друга. Я не могу различить. Инстинкты путаются, подавая противоречивые сигналы.

В тусклом свете жаровни я, наконец, могу рассмотреть его, и у меня перехватывает дыхание.

Его красота не человеческая. Она холодна, смертоносна и безупречна, как лезвие обнаженного императорского меча. Высокий, с широкими плечами, затянутыми в темный шелк, поверх которого надеты элементы черного чешуйчатого доспеха. Его лицо словно высечено искусным мастером из драгоценного нефрита. Точеные скулы выступают так резко, что, кажется, могут порезать бумагу. Прямой, аристократичный нос придаёт ему вид надменный и недосягаемый. Кожа безупречна. Ни единого изъяна, ни веснушки, ни шрама. Бледная, как первый снег на вершине горы.

Длинные волосы цвета воронова крыла забраны в строгую воинскую причёску. Они стянуты на затылке и скреплены тяжёлой серебряной заколкой в форме летящего дракона. Несколько прядей выбились из причёски и падают на лицо, придавая ему почти демоническое выражение.

Но самое пугающее в нём — это взгляд.

Идеальный миндалевидный разрез под бровями, которые взлетают вверх подобно парным клинкам, готовым к удару. В этих бровях стоит вечная угроза, постоянная готовность к битве. Цвет радужки настолько чёрен, что поглощает любой свет. Они не отражают пламя жаровни. Словно за этими глазами бездонная пропасть, в которой умирают даже звёзды.

В этих глазах нет ни капли сострадания.

В них стынет вечная зима.

И власть. Такая власть, которая не терпит пререканий. Которая не прощает.

Он смотрит на мой меч, направленный ему в грудь.

И улыбается.

Улыбка холодная, как утренний иней на лезвии. Глаза остаются непроницаемыми, как две чёрные бездны.

— Значит, соизволила открыть глаза, — говорит он.

Голос низкий. Бархатный. Тёплый, если слушать только тембр. Но слова в нём, холоднее зимнего ветра. Они режут слух, как ледяная плеть. Он не спрашивает. Он констатирует факт. Как будто моя жизнь, уже решённый вопрос, и он просто ждёт, когда я осознаю это.

Я молчу.

Не знаю, что сказать. У меня нет имени, чтобы представиться. Нет прошлого, чтобы оправдаться.

— Ты ранена, — продолжает он, делая шаг вперёд. Один шаг. Медленный. Тяжёлый. — Едва жива. Шестнадцать ножевых ранений, четыре из которых могли быть смертельными. Потеряла много крови. И всё равно хватаешься за меч? Как не разумно!

Он останавливается в трёх шагах от меня.

— Думаешь, что я твой враг? — тихо спрашивает он. — Или знаешь?

Я не опускаю меч.

— Я никого не помню, — говорю я. Странно. Внутри меня всё дрожит, но голос, нет. — Я не знаю, враг ты или друг. Я не знаю, где я. Не знаю, кто я. Я ничего не знаю.