Айрина Лис – Некромант на удалёнке, или Трудовые будни богини хаоса (страница 12)

— Входите, — сказал Глимли и шагнул в дымку. Я — за ним.

Мир перевернулся.

Никакого падения, никакой тошноты. Просто — раз — и я стою в другом месте.

Это было бесконечно. Архив был бесконечным. Стены из книжных стеллажей уходили вверх на сотни метров, теряясь в сероватой дымке. Полы — тёмный мрамор, отполированный миллионами шагов. Вдоль проходов горели магические светильники в виде крошечных звёзд, которые плавали в воздухе, словно планеты. Запах был особенный — смесь старой бумаги, кожи, чернил и чего-то неуловимо сладковатого, похожего на сухофрукты. И тишина. Не простая тишина, а та, которая давит на уши, заставляя слышать собственное сердцебиение.

— Ничего себе, — выдохнула я.

— Ничего себе — это у нас в читальном зале, — хмыкнул Глимли. — Там потолок из квитанций XVII века. Очень впечатляет, если не боишься высоты. Идёмте. Костиан в секторе «Философия посмертия», подраздел «Уныние подсекция Б». Он там всегда. Уже пятьсот лет не выходил. Я думаю, он просто забыл, где выход.

Мы пошли по бесконечным коридорам. Мимо проплывали стеллажи с книгами, свитками, табличками, глиняными черепками с письменами. Я заметила несколько странных существ — библиотечных призраков, которые бесшумно скользили между рядами, протирая пыль с корешков. Один из них, полупрозрачный старик в мантии, поклонился Глимли, и гном важно кивнул в ответ.

— А они здесь все — призраки? — шёпотом спросила я.

— Не все. Есть и живые. Но живые обычно долго не задерживаются. — Глимли понизил голос. — Говорят, атмосфера Архива вытягивает эмоции. Оставляет только уныние. Оно, знаете ли, заразно. Как насморк, только хуже.

— А вы почему не заразились?

— Я гном, — гордо ответил Глимли. — Гномам уныние не свойственно. Мы слишком любим золото и ругательства. А вы… вы бухгалтер. Это опасная профессия. Вы наверняка в группе риска.

Я не стала спорить. Просто шла дальше, стараясь дышать ровно и не думать о том, что триста страниц философского трактата об унынии могут сделать с моей психикой.

Наконец Глимли остановился перед узким проходом между стеллажами. Над проходом висела табличка: «Подсекция Б. Уныние. Доступ ограничен. При входе оставьте надежду и хорошее настроение».

— Он там, — кивнул гном. — Я подожду здесь. Если что — кричите. Но громко не кричите, а то он расстроится. А когда он расстраивается, он начинает читать вслух отрывки из своей книги. Последний посетитель, который заорал, прослушал шесть глав и теперь коллекционирует марки. Говорит, это успокаивает.

Я сглотнула, поправила сумку и шагнула в проход.

За стеллажами открылась небольшая круглая комната. Стены здесь были из книг, но не в беспорядке, как в приёмной, а идеально ровными рядами, словно солдаты на параде. Каждая книга стояла корешком к корешку, без единого миллиметра отклонения. На полу лежал толстый, тёмно-синий ковёр с вышитыми золотыми рунами. В центре комнаты стоял стол — массивный, дубовый, покрытый резьбой. На столе горела единственная свеча в высоком подсвечнике, отбрасывая длинные тени.

А за столом сидел он.

Лич.

Я видела скелетов — они бродили по склепу, гремели костями и жаловались на жизнь. Но этот был другим. Он не был просто скелетом. Это был… изящный скелет. Его кости были цвета старой слоновой кости, гладкие, отполированные. На них не было ни трещин, ни сколов. Из пустых глазниц светился тусклый, оранжевый огонь — два уголька, которые, казалось, видели всё насквозь. На черепе красовалась маленькая, аккуратная корона с потемневшими рубинами. Вместо мантии — тёмно-синий бархатный халат с золотыми кистями. А перед ним, на столе, лежала раскрытая книга. Та самая. «Уныние и его роль в посмертном бытии».

— Здравствуйте, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Костиан поднял голову. Оранжевые огоньки в глазницах мигнули, и по костям пробежала лёгкая дрожь — возможно, это было подобием улыбки.

— Здравствуй, — ответил он. Голос был… нечеловеческим. И дело не в том, что он исходил из горла, которого не было. Он был монотонным. Абсолютно, безжалостно монотонным. Как звук капельницы в больнице. Как тиканье часов в пустой комнате. Как чтение телефонной книги на снотворном. Я почувствовала, как мои веки начинают тяжелеть уже через три секунды.

— Я Анна Кочерыжкина, — быстро сказала я, стараясь говорить громче и бодрее, чтобы перебить этот гипнотический голос. — Я от Зарбага. Мне нужна ваша подпись на акте о списании древнего магического инвентаря.

— Ах, акт, — протянул Костиан, и в его голосе послышалась тоска. — Зарбаг вечно спешит. Всё списать, всё утилизировать. А вы когда-нибудь задумывались, какой путь проходит амулет, прежде чем попасть в список на списание? Сколько душ он видел? Сколько сожжённых замков? Сколько пролитых слёз?

— Нет, — честно сказала я. — Я думаю о цифрах. И о том, что если мы не списаем эти амулеты до завтра, вселенную закроют как неперспективный проект.

— Вселенную? — огоньки в глазницах Костиана дрогнули. — Но это же прекрасная вселенная. В ней есть книги. Много книг. Я сам написал одну.

— Я знаю, — я кивнула на фолиант. — «Уныние и его роль в посмертном бытии». Флегма говорила.

— Флегма… — Костиан поморщился (насколько это возможно для скелета). — Эта слизь однажды потеряла два моих редчайших тома. «Некролог для чайников» и «Как пережить бессмертие, если не хочется». Я до сих пор не могу их найти. Она, наверное, съела.

— Вполне возможно, — согласилась я. — Так что насчёт подписи?

Костиан вздохнул. Вздох у него получился долгим, полным печали и занял около тридцати секунд.

— Я подпишу, — сказал он наконец. — Но сначала ты должна прочитать мою книгу.

— Всю? — уточнила я, хотя знала ответ.

— Всю, — подтвердил лич. — Это моё условие. Я хочу, чтобы люди понимали. Понимали, как важно уныние. Как оно формирует характер. Как оно помогает принять неизбежное. — Он погладил корешки на столе и добавил почти нежно: — Эта книга — моя жизнь. Моя смерть. Моё всё.

Я посмотрела на фолиант. Толстый, в кожаном переплёте, с потёртыми уголками и закладкой из чёрной ленты. На обложке тиснёными буквами было выведено название. И подзаголовок: «Практическое пособие для тех, кто устал жить, но не устал существовать».

— У меня нет времени читать триста страниц, — сказала я, пытаясь торговаться. — Может быть, вы мне перескажете основную мысль?

— Пересказать? — голос Костиана стал обиженным. — Пересказать — это оскорбить. Искусство не терпит сокращений. Ты должна прочувствовать каждое слово, каждую запятую, каждую точку с запятой. Ты должна погрузиться в пучину меланхолии и вынырнуть из неё обновлённой. Или не вынырнуть. Как получится.

— А если я усну? — спросила я. — Флегма говорила, что от вашего голоса все засыпают.

— Засыпают? — Костиан склонил голову набок, и в его тоне послышалось искреннее удивление. — Странно. Я всего лишь читаю лекции. С увлечением. С душой. Может быть, у них просто была бессонница?

Я поняла, что спорить бесполезно. Лич был стар, упрям и, кажется, очень одинок. За пятьсот лет в Архиве он, вероятно, перечитал все книги, кроме той, что написал сам. И теперь любой посетитель был для него возможностью поделиться своим творчеством. Как бабушка, которая показывает альбом с фотографиями, только вместо фотографий — бесконечные рассуждения об унынии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.