Айрина Лис – Контора по управлению страхами: Попаданка в отделе утилизации бед (страница 8)
Люциан замялся, опустил глаза и тихо сказал:
— Я боюсь... что меня никто не поймёт. Что я навсегда останусь один со своими мертвецами и формами. Что никто не узнает, как я на самом деле... — Он замолчал, покраснев — насколько может покраснеть бледный некромант.
— Может, ты боишься ответственности? — предположила Алиса. — Я видела, как ты оттягиваешь с заявками.
Люциан вздрогнул, будто его ударили.
— Откуда вы... — прошептал он. — Да, я боюсь ответственности. Боюсь, что если возьму на себя важное дело — всё испорчу. Что мои мертвецы взбунтуются, что моя магия даст сбой, что я подведу всех. Поэтому я... я заполняю формы. Они безопасны.
— Тебя не увольняли? — спросила Алиса.
— Нет. Но я сам себя увольняю каждый день, когда не решаюсь на важное.
Между ними повисла пауза. Тип-Топ, который всё это время молчал, вдруг шумно вздохнул.
— Какая драма, — сказал он. — Можно я заплачу?
— Не надо, — отрезала Алиса.
Она посмотрела на Люциана и впервые увидела в нём не просто красивого, но нелепого некроманта, а человека (или существо), который боится того же, чего боится и она — собственной несостоятельности. Только она прятала этот страх за юмором, а он — за формами.
— Знаешь, — сказала она, — я тоже боюсь. Пауков. И того, что застряну на одной работе навсегда. Но я решила: если бояться — надо смеяться. Или действовать. Или и то, и другое сразу. Ты можешь поднять легион мертвецов, а не можешь попросить кофе. Это нечестно по отношению к тебе самому.
Люциан поднял глаза. В них блеснула влага — неужели слёзы?
— Я попробую, — сказал он. — Ради вас.
— Ради себя, — поправила Алиса. — Ради себя, Люциан.
И в этот момент — впервые за всё время их знакомства — Люциан фон Штолль улыбнулся. Это была жуткая улыбка: уголки губ поднялись неравномерно, зубы показались слишком острыми, а глаза остались печальными. Но это была настоящая, искренняя улыбка. Такая нелепая, такая неуклюжая, что Алиса не смогла сдержать ответной усмешки.
— Ты похож на вампира, который только что узнал, что кровь бывает со вкусом колы, — сказала она.
— Что такое кола? — спросил Люциан.
— Напиток богов. Для смертных.
Тип-Топ, наблюдая за этой сценой, шумно высморкался в одно из щупалец.
— Это трогательно, — сказал он. — Но, может, вернёмся к делу? Шмыг не успокоится. Завтра будет новое испытание. Нужно готовиться.
Алиса кивнула. Она ещё раз посмотрела на останки манекена-бухгалтера, рассыпанные по битому стеклу, и вдруг поняла одну важную вещь.
Её суперсила не в магии. Не в актах. Не в удостоверении. Её суперсила — в умении находить смешное там, где другие видят только ужас. И если она сможет заразить этим смехом Тенесферу, то, возможно, не только выживет, но и изменит этот мир.
А если нет — ну, чернильницы тоже, наверное, бывают красивыми. Особенно с ироничными надписями.
Она повернулась к выходу с Полигона страхов, и зеркало-небо в последний раз отразило её прошлое — но теперь это был не паук на шее, а она сама, двадцатипятилетняя, стоящая на сцене стендап-клуба и рассказывающая шутку про бюрократию в аду.
— Ты справишься, — прошептало отражение.
Алиса улыбнулась и шагнула в коридор.
Глава 4
После Полигона страхов Алиса чувствовала себя выжатой, как лимон, который использовали в трёх коктейлях подряд. Её ноги гудели от хождения по битому стеклу (даже сквозь подошвы ботинок ощущались острые грани), а в голове всё ещё прокручивалась запись голоса Аркадия Борисовича. Ирония судьбы: она сбежала от начальника в параллельный мир, а пришлось использовать его как оружие.
— Вы выглядите ужасно, — заметил Тип-Топ, сидя у неё на плече и накручивая одно из щупалец на пуговицу её кардигана. — Это хорошо. Вы должны бояться. Страх придаёт лицу выразительность.
— Я не боюсь, я устала, — отрезала Алиса, потирая шею. — И если ты ещё раз обзовёшь моё лицо выразительным, я сделаю из тебя повязку на глаз.
— Из меня нельзя делать повязку. Я нужен отделу.
Люциан шёл за ними, чуть поодаль, и нервно теребил край своей новой мантии с надписью «С элементами трагизма». Он то и дело бросал на Алису взгляды, полные странной смеси восхищения и благоговейного ужаса. После её победы над бухгалтером он словно бы обрёл нового кумира — и теперь не знал, как с этим кумиром разговаривать.
— Алиса… — начал он, потом запнулся, покраснел и замолчал.
— Что? — Алиса обернулась.
— Ничего. Просто хотел сказать, что вы… что вы молодец. — Он произнёс это так, будто признавался в любви, и тут же отвернулся, делая вид, что изучает потолок.
— Спасибо, — улыбнулась Алиса. — Ты тоже молодец. Хотя бы не упал в обморок, когда Шмыг орал.
— Я чуть не упал, — честно признался Люциан. — Но сдержался. Ради вас.
Тип-Топ закатил глаза — навык, которым он владел в совершенстве.
— Боже, какая романтика. Может, вам ещё стихи друг другу почитать? У меня есть сборник «Стон умирающей канцелярской скрепки», очень чувственный.
— Заткнись, — хором сказали Алиса и Люциан, переглянулись и, кажется, впервые почувствовали что-то вроде взаимопонимания.
Коридор, по которому они шли, постепенно менял свой облик. Если раньше стены были сложены из живых кишок и шепчущих костей, то теперь они стали… деревянными. Обычными, чуть обшарпанными деревянными панелями, какие можно встретить в старых домах. Запах формалина и пыльцы страха сменился ароматом… выпечки?
Алиса остановилась и принюхалась.
— Это… пироги? — неуверенно спросила она. — С корицей? Или я схожу с ума?
— Это кухня Мамаши Гнили, — пояснил Тип-Топ, и в его голосе послышались нотки благоговения. — Лучшее место во всём Департаменте. Там пахнет едой, а не чернилами. Там даже можно плакать, и никто не попросит заполнить форму.
— Мамаша Гниль? — переспросила Алиса. — Та самая баньши из приёмной?
— Она самая, — кивнул Люциан. — Но в приёмной она работает только по утрам. А после обеда она уходит на кухню и печёт. Говорят, её пирожки могут вылечить любую душевную рану. Или, наоборот, открыть новую. Но в любом случае — они вкусные.
Алиса почувствовала, как её желудок издал звук, похожий на рык голодного тигра. Она не ела нормальной еды со дня попадания в Тенесферу — только холодную пиццу на Земле и пару глотков кипятка с дохлым пакетиком «Зелёного дракона».
— Веди, — приказала она.
Коридор привёл их к массивной двери из старого дуба, на которой висела табличка: «Кухня Мамаши Гнили. Посторонним — вход разрешён, но не жалуйтесь потом». Ниже было приписано от руки: «Сегодня на обед: пирожки со страхом перед экзаменами, суп из сожалений о несделанном выборе и компот из детских обид. Приятного аппетита».
Алиса толкнула дверь и вошла.
Кухня оказалась… уютной. Вопреки всем ожиданиям, здесь не было висящих на крюках окровавленных туш или кипящих котлов с зелёной слизью. Вместо этого — большая русская печь, выложенная изразцами с изображением сцен из жизни (на одном изразце был выбит пастух с дудочкой, на другом — девушка с коромыслом, на третьем — какая-то чрезвычайно довольная жаба). Над печью висели пучки сушёных трав, но при ближайшем рассмотрении травы эти оказались… сушёными лапками кошмаров. Маленькими, пушистыми, похожими на паучьи, но у них было по семь суставов вместо восьми, что почему-то успокаивало.
— Арахнофобия не считается, если лапок семь, — пробормотала Алиса, отводя взгляд.
В центре кухни стоял огромный деревянный стол, исцарапанный ножами и залитый чем-то тёмным и сладким. На столе в беспорядке лежали скалки, миски, огромные ножи (которыми, судя по всему, рубили капусту, а не головы), и несколько противней с пирожками. Пирожки были румяными, с золотистой корочкой, и от них шёл пар.
У печи, помешивая в чугунке длинной деревянной ложкой, стояла Мамаша Гниль.
Теперь, в своём естественном окружении, она выглядела иначе, чем в приёмной. Кринолин она сменила на засаленный фартук с вышитым петухом. Космы были убраны под кружевной чепец, из-под которого выбивались седые пряди. Её лицо — оперной певицы, только с намёком на гниль в уголках губ — сейчас было сосредоточенным и почти добрым.
— А, новые лица, — сказала она, не оборачиваясь. — Аудиторша, значит. И мой любимый некромант-недотрога. И этот червяк с щупальцами. Проходите, не стесняйтесь. Только обувь вытрите. У меня тут чисто.
Пол на кухне был выложен досками, и на них действительно не было ни пылинки — странно для места, где обитали монстры и демоны.
Алиса послушно вытерла ботинки о половик с надписью «Добро пожаловать в ад, вытри ноги».
— Присаживайтесь, — Мамаша Гниль обернулась и указала ложкой на лавки вокруг стола. — Сейчас пирожки дойдут. Есть будете?
— Спасибо, — сказала Алиса, садясь. — А они… не ядовитые?
— Ядовитые? — Мамаша Гниль фыркнула. — Деточка, если бы я хотела вас отравить, вы бы уже лежали в морге, подписывая акт о своей смерти собственной кровью. А пирожки как раз безвредные. Для сотрудников, во всяком случае. Для посторонних — ну, может, немного заикаться начнут, но это пройдёт.
Она поставила чугунок на стол и сняла крышку. Внутри оказался густой, янтарный суп с плавающими в нём кружочками чего-то, напоминающего морковь, но с фиолетовым отливом.
— Суп из сожалений, — объявила Мамаша. — Из старых, проверенных. Тех, о которых вы думаете по ночам и думаете: «А что, если бы я тогда поступила иначе?». Я их собираю по всему Тенесферу, перемалываю и варю. Очень питательно. Одна тарелка заменяет три часа размышлений о бессмысленности бытия.