Айрин Лакс – Пышка. Скандал для миллиардера (страница 5)
Нагло.
И с такой уверенностью, что все мечтают исполнять его распоряжения по щелчку.
Пальцы сжимаются в кулаки. Вот же... нахал!
Поворачиваюсь резко, чтобы поставить его на место. И утыкаюсь взглядом прямо ему в грудь. В эту самую грудь, которая в сантиметре от меня.
Задираю голову.
Он смотрит сверху вниз, и в глазах — насмешка и не только это.
В них застыло темное, опасное выражение, от чего внутри все сжимается в тугой комок.
— Блины будут, — цежу сквозь зубы. — К завтраку. Как положено. А сейчас слишком рано! Выйдите, пожалуйста. Я работаю.
— Работай, — пожимает он плечом, но не двигается. — Я посмотрю.
— Не на что смотреть.
— О, я думаю, есть на что!
Отступив на шаг, он скользит взглядом. По моему старому фартуку, который завязан наспех и по груди, которая под этим халатом... дышит часто-часто.
Я хватаю полотенце, начинаю яростно вытирать руки, лишь бы чем-то занять себя.
— Выйдите, — повторяю тверже. — Здесь кухня, а не зоопарк. И я не экспонат.
Вдруг он делает шаг вперед.
Один шаг — и между нами почти нет расстояния.
Я отступаю, упираясь спиной в раковину. Холодный металл впивается в поясницу.
— Слушай, Леся, — говорит он тихо, и от этого тихого голоса мурашки бегут по позвоночнику. — Ты вкусно пахнешь. Сдобой и яблоками. И чем-то еще. Чем?
— Тестом, — выдавливаю я.
— Нет, — он наклоняется ближе, и его нос почти касается моей шеи. Я чувствую горячее дыхание на коже. — Другим чем-то. Теплым. Женским.
Я замираю. Воздух в легких заканчивается. Мысли путаются.
— Отойдите, — шепчу я.
— Почему? — он чуть отстраняется, но не уходит, смотрит в глаза. — Мы взрослые люди. Я гость. Ты хозяйка. Почему бы не пообщаться?
— Потому что... — я собираю всю волю в кулак. — Потому что вы мне не нравитесь. Наглые, самоуверенные... миллиардеры!
— Врешь. Я же вижу. Глаза выдают. И руки дрожат. И щеки красные.
Я прикусываю губу.
— Блины будут через час, — говорю ледяным тоном. — А пока советую одеться. В деревне — дети.
В деревне — дети!
Ничего умнее придумать не могла?!
Он усмехается, но все же делает пару шагов назад. Надевает футболку, но так медленно и демонстративно, что я снова пялюсь на то, как играют мышцы на его теле.
Господи, да что ж такое!
— Через час так через час, — кивает он, направляясь к выходу. У двери оборачивается: — Леся, а пирожки с чем?
— С яблоками.
— Люблю яблоки, — он смотрит на меня долгим взглядом. — Особенно если с пылу с жару. И с молоком.
Уходит.
А я опираюсь на раковину и хватаю ртом воздух. Сердце колотится как бешеное. В висках стучит. Внизу живота — странная, тягучая тяжесть.
— Вот же... — шепчу я. — Вот же гад!
Надо заняться блинами!
Но руки дрожат. И перед глазами стоит он — голый по пояс, наглый, красивый до неприличия.
Потом возвращаюсь к тесту на пирожки. Его как раз нужно обмять…
— Леся, соберись, — приказываю себе вслух. — Ты хозяйка. У тебя бизнес. А этот... этот просто гость. Временные неудобства. Переживем.
Отбрасываю полотенце и с начинаю мять тесто.
Только почему-то вместо теста представляю его спину. И плечи. И эти руки, которые, наверное, умеют не только на кнопки клавиатуры нажимать, уж больно мускулов много…
— Дура, — шепчу я. — Дура деревенская.
Резко одергиваю себя и шлепаю тесто ладонью. Звук получается звонкий, как пощечина.
— Вот так бы его, — шиплю я. — По наглой миллиардерской морде.
Но в глубине души понимаю: не по морде хочется. Совсем не по морде.
И от этого понимания становится еще жарче.
Глава 5
Хасанов
Сижу во дворе под раскидистым кленом. Лавка простая, деревянная, кое-где даже щепки торчат — не занозиться бы. Стол застелен клеенкой в цветочек. В цветочек, Карл! Я, который привык к белоснежным скатертям в мишленовских ресторанах, сейчас сижу за столом с красными розанами на клеенке.
Пахнет... даже не знаю чем, но умопомрачительно. Трава утром пахнет росой, землей, еще откуда-то тянет свежеиспеченным хлебом, а яблони — боже, эти яблони просто с ума сводят своим ароматом. Спелые яблоки валяются под ногами, и их сладкий, чуть забродивший запах мешается с утренней свежестью.
Пожалуй, здесь ничего.
Даже есть какой-то свой шарм.
А то все эти рестораны, звезды Мишлен...
Закажешь, а на тарелке и есть нечего, кусочек в центре и по периферии соусом намазано.
А тут с утра стол ломится от еды.
Смотрю, как хозяйка туда-сюда ходит, приносит, расставляет.
Добротная каша с маслицем, янтарная, рассыпчатая. Хлеб домашний, с корочкой, которая хрустит так, что в ушах отдается.
И блины. Гора блинов, тонких, кружевных, маслом политых.
Хрустальная вазочка с вареньем…
Олеся уходит еще раз.
Я не могу оторвать взгляд от ее пышной задницы, смотрю, как она скрывается в доме.
— А молоко где? — спрашиваю громко, чтобы она услышала. — Разве в деревне не положено? К блинам молоко надо!
Она выходит на крыльцо. В руках держит кувшин. Глиняный, пузатый, с синими цветочками.