Айрин Лакс – Прости, но будет больно (страница 17)
— Посмотрит.
Внутри — кашемировый шарф. Тёмно-серый. Длинный. Я беру его в руки, едва не ахнув: материал течёт сквозь пальцы, как вода.
— Это что?
— Это называется шарф.
— Я вижу. По какому поводу.
— Сегодня минус восемь. У тебя нет тёплого шарфа.
— У меня есть.
— Этого ещё не было, но теперь есть…
Кантемиров берёт его у меня из рук и набрасывает на шею, обмотав так, что я стала к нему, чуть ближе.
Волнительно…
А потом снял, скользнув пальцами под ткань, и никак не прокомментировал ворох моих мурашек.
— Спасибо.
— Не благодари.
Это его вторая фраза, и она звучит уже как формула. «Не благодари». Я начинаю понимать: он не любит, когда ему говорят спасибо. И кажется, не потому, что считает спасибо лишним. А потому, что от слова «спасибо» у людей возникает иллюзия, что они расплатились.
Он остаётся в тот вечер на чай.
Я завариваю. Мы переходим в малую гостиную. Я сажусь в кресло, и он садится напротив, на маленький диван, вытягивает длинные ноги и скрещивает в щиколотках. Чашка в руке смотрится игрушечной.
— Кстати говоря, чай у тебя получается намного лучше, чем кофе. Чай — это твоё, — хвалит. — Кофе оставь профессионал
Мы говорим о пустяках. О его машине, которую он, кажется, собирается менять, потому что она уже морально устарела и новая модель по всем параметрам — лучше, но ему нравится эта. О моём университете, который он почему-то знает лучше меня, как будто читал моё личное дело.
В какой-то момент я подбираю под себя ноги.
Расслабившись.
Сижу по-турецки, в кресле, в юбке, которая в общем-то для этого не предназначается. Юбка короткая, она не вызывающая, но ткань выше колена.
И, когда я села так, как мне удобно, вообще не подумала о том, что ткань может так сильно задраться.
Выше тёмно-серых гетр, которые у меня на ногах.
Он наклоняется вперёд.
Ставит чашку на низкий столик между нами, а потом… его левая рука тянется к моей ноге.
Юбка задралась, когда я подобрала ноги, ноги обнажены неприлично высоко.
— У тебя тут крошка, — говорит он.
— Где?
А в это время он наклонился совсем близко, я вижу короткую щетину на его подбородке, чёрные, длинные ресницы и сухие тёплые морщинки в углах глаз.
От него пахнет так, что хочется уткнуться носом в местечко между его шеей и плечом.
Он не убирает крошку с колена.
Он проводит по нему — ладонью, тыльной стороной, лёгким коротким движением, как смахивают что-то невидимое, — и его пальцы скользят чуть выше. Под край юбки.
Выше и выше…
На палец, может, чуть больше.
А я сижу, не в силах пошевелиться от того, как его пальцы невесомо скользнули мне под юбку.
Касание лёгкое.
Но я чувствую это касание всем телом.
Жар, которого я не ждала, включается во мне за одну секунду. От его пальцев под краем юбки.
От его близости.
От его запаха.
И звука дыхания.
От того, как он сглотнул, и его кадык дёрнулся.
Я не двигаюсь.
Я только поднимаю глаза и встречаюсь с его взглядом.
Он смотрит.
Не на мои ноги.
Смотрит на меня с такого близкого расстояния, что я могу различить, какого цвета его зрачки — почти не отличимые от радужки.
И зрачки, и радужка одинаково чёрные, и поэтому глаза кажутся бездонными.
— Снял, — говорит он.
— Что?
— Крошку. Убрал.
Он отводит руку медленно.
Пальцы проходят по той же траектории в обратную сторону — под краем юбки, на полпальца ниже, на колено, и дальше — в пустой воздух между нами.
Я не дышу.
Кажется, я даже забываю, что должна дышать.
— Спасибо, — говорю я. Сама не знаю, зачем.
— Не благодари.
И — улыбается, но на этот раз, я могу поклясться, его глаза тоже оживают.
И теперь я не могу сидеть так же спокойно.
У меня будто жар внизу живота переместился ещё ниже…
Пульсирую между ног.
— Тимур.
— Да.
— Там не было никакой крошки или пылинки
— Не было.