Айрат Хайруллин – Золотой год (страница 1)

Айрат Хайруллин

Золотой год

Аблеухов был уже там, когда я вошёл. Сидел за угловым столиком – спиной к окну, лицом к залу, что само по себе кое-что говорит о человеке. Перед ним стояла чашка чего-то белого: капучино, надо полагать, или, как теперь принято говорить, «оат-латте в авторском исполнении». Руки он держал за край столешницы так, словно готовился его перевернуть в любую секунду, – как пианист перед началом концерта.

Я сел напротив. Он поднял голову – не сразу, чуть выдержав паузу, – и улыбнулся той улыбкой, которую я последние время называю про себя «презентационной»: зубы видны, глаза не участвуют.

– Серёга. Наконец-то.

Будто это я опоздал. Будто это я заставлял ждать. Я пришёл минута в минуту, но возражать не стал. Поднял руку официантке – молоденькой девушке с серёжкой в носу и бейджиком на форменном костюме – и попросил чай. Просто чай. Чёрный.

– Ты хорошо выглядишь, – сказал Аблеухов.

Это было, мягко говоря, неправдой. Я знал, как выгляжу: в зеркале по утрам мне смотрит в лицо человек, который не высыпается третий год подряд и которому пора менять очки. Но ложь такого рода – вроде смазки в механизме. Без неё детали скрипят.

– Ты тоже, – ответил я.

Это тоже была ложь, хотя и другого сорта. Аблеухов похудел килограммов на десять, причём не спортивно, а как-то тревожно – как худеют люди, у которых проблемы либо со здоровьем, либо с аппетитом, а аппетит портят только две вещи: болезнь или обстоятельства. В случае Аблеухова они, судя по всему, давно стали неразличимы. Скулы обозначились резче. Под глазами появились тени – не синяки, а именно тени, как будто лицо стало рельефнее, но не по хорошей причине.

Мы не виделись восемь месяцев. По меркам людей нашего возраста – нормально. По меркам людей, которые когда-то были почти друзьями, – долго. Я думал об этом в маршрутке, когда ехал сюда: «почти друзьями» – это, если разобраться, довольно точная характеристика большинства мужских знакомств после сорока. Не враги. Не совсем чужие. Люди, с которыми ты не станешь звонить в три ночи, но которым обрадуешься на улице. Почти.

– Ну, – сказал он и открыл ладони, как будто мы начинали переговоры. – Рассказывай.

– Что рассказывать.

– Ну, всё. Как ты. Как жизнь. Что делаешь.

Я взял ложку и начал мешать чай, который мне ещё не принесли. Потом осознал это и положил ложку обратно на стол. За окном в историческом центре города возводилась высотка – не спеша, по-хозяйски, вгрызаясь краном в небо. Строители в оранжевых жилетах сновали по лесам, словно жрецы нового культа, уверенные в своём нравственном превосходстве над ветхой архитектурной цивилизацией, которую они методично сносили под корень. На верхней площадке сидел прораб в каске и пуховике и смотрел в планшет. На высоте метров тридцати. Это был, по всей видимости, образ современного прогресса.

– Работаю, – сказал я. – В школе. Геометрия, девятый и одиннадцатый классы. Ты знал.

– Ну да, ну да.

Он кивнул – медленно, с выражением человека, который выслушивает исповедь и уже знает, что скажет в ответ. За восемь месяцев Аблеухов явно усовершенствовал своё фирменное умение слушать так, чтобы при этом думать о своём.

Принесли чай. Официантка поставила чашку точно на центр подставки – аккуратно, почти геометрически – и отошла. Аблеухов проводил её взглядом, потом посмотрел на меня.

– А я, – начал он.

И вот тут я понял, что сейчас начнётся. Та особая интонация, которую я научился распознавать за последние три года нашего знакомства. Интонация человека, у которого есть Идея, и он намерен ею поделиться – даже если вы пришли обсудить совершенно другое. Голос становился чуть медленнее, чуть весомее. Пауза перед словом. Взгляд – чуть поверх тебя, в некую точку, где обитают большие смыслы.

– Я тут кое-что переосмыслил, – сказал он. – Фундаментально. Ты готов?

– К чему.

– К тому, что я скажу.

Я взял чашку обеими руками. Снаружи было градусов двенадцать – поздний октябрь, уральская осень, когда листья уже облетели, а снег ещё не выпал, и город стоит как-то растерянно, не понимая, в каком сезоне находится. Чашка была горячей. Это было хорошо.

– Готов, – сказал я.

– Слушай, я всё посчитал. Буквально – взял и посчитал. Сколько времени у нас на самом деле есть. У человека. В среднем – семьдесят лет, да? Но из них треть – сон. Ещё пять лет – детство, которое мы не помним. Лет десять в конце – деградация, старость, когда ты уже не ты. Плюс работа, которая сжирает лучшие годы. Еда, гигиена, пробки. И что остаётся?

Он сделал паузу. Я отпил чай.

– Что остаётся? – повторил он, и в голосе появилась торжественность, которой я немного побаивался. – Меньше года. Понимаешь? Меньше одного года чистой, осознанной жизни. Год – это всё. Это наш золотой запас. И мы его тратим на – он сделал жест рукой в сторону окна, – на вот это всё.

«Вот это всё» включало улицу, прохожих, строительную площадку и весь остальной город – шумный, вполне себе живой, хотя и несколько не подозревающий о своём экзистенциальном банкротстве.

– Интересная арифметика, – сказал я.

– Это не арифметика. Это – он поднял палец, – это математика жизни. Я разработал целую систему. Метод. Провожу семинары. Люди – ты не представляешь – люди приходят и меняются. Прямо на глазах. Потому что когда видишь эти цифры, когда понимаешь, что у тебя буквально нет времени на всякое дерьмо, то расставляешь приоритеты. Инвестируешь в себя. Это – он снова сделал паузу, чтобы слово легло правильно, – это трансформация.

Он говорил. Я смотрел на его руки. Руки у Аблеухова были неспокойные – он то складывал их на столе, то расцеплял, то брался за чашку, то ставил обратно. Что-то в этих руках не совпадало с голосом, который был ровным, уверенным, почти лекционным.

За соседним столиком пара – лет по тридцать, явно в обед с работы – молча ела и смотрела каждый в свой телефон. Не враждебно. Просто так. Как будто это была форма совместного пребывания. Я подумал, что Аблеухов об этом, наверное, тоже делает пост: «Посмотрите на эту пару. Они убивают свой золотой год».

Мы познакомились с ним шесть лет назад – на каком-то родительском собрании, куда нас обоих занесло случайно: его сын учился в нашей школе, моя дочь тогда подрабатывала у него в офисе – он тогда занимался чем-то связанным со строительными материалами. Или с оптикой. Я уже не помню точно. Мы разговорились в коридоре, выяснили общих знакомых – Уфа в этом смысле большая деревня, хотя сама себя считает городом, – и как-то постепенно стали встречаться. Не то чтобы друзья. Скорее – люди, которым есть о чём поговорить за чаем и которым незачем было звонить друг другу по ночам.

Есть такое особое уфимское знакомство – не дружба, не просто приятельство, а что-то среднее. Ты знаешь, как зовут его жену, он знает, что у тебя дочь. Вы можете встретиться после месяца молчания и продолжить с той же точки, как будто и не было никакого месяца. У вас есть общие воспоминания: тот корпоратив, та поездка, тот разговор в три часа ночи на даче у Азата, когда Аблеухов неожиданно заговорил о своём отце – о том, что тот умер, не успев ничего объяснить, просто умер, и осталось ощущение незавершённого разговора, который теперь никогда не случится. Я тогда не знал, что сказать, и не сказал ничего. Налил ещё кумыса – не потому, что это было уместно, а потому что кружки стояли рядом. Он взял. Мы помолчали.

Три года назад у него закончился бизнес. Как именно – я не уточнял. Он сам сказал однажды: «Не пошло». Три слога, исчерпывающих всё: партнёра, кредиты, время, собственный темперамент – и при этом не объясняющих ровно ничего, что и делает их универсальными. В нашем городе умеют так: не капитулировать, а формулировать поражение с достоинством.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.