Айрат Хайруллин – Мёд (страница 1)
Айрат Хайруллин
Мёд
Тимур поставил на стол третью банку – эту с тёмным, почти янтарным мёдом, которая, судя по этикетке, называлась «Башкирский горный, разнотравье» и стоила, судя по всему, никак не меньше восьмисот рублей, – и сказал: «Ешь, не стесняйся». Он всегда так говорил. Двадцать лет, тридцать – и всегда: ешь, не стесняйся. Как будто я когда-нибудь стеснялся.
Я сидел на новом кухонном стуле – стул был белый, с ножками под дерево, явно из ИКЕА или из того, что продаётся теперь вместо ИКЕА – и смотрел на банку. Мёд был красивый. Очень красивый, если честно. Такой оттенок, который бывает только у настоящего, у того, что пчёлы собирали в Белорецком районе, а не в каком-нибудь промышленном улье на краю оренбургского поля. Я это знаю, потому что умею отличать. Это, пожалуй, единственное, в чём я стал за эти годы профессионалом.
Тимур стоял у новой плиты и переставлял чашки. Просто переставлял – с места на место, без видимой причины. Белую ближе к краю, синюю чуть левее. Потом синюю снова вправо. Плита была газовая, новая, с чугунными решётками, на таких готовят в хороших ресторанах. Кухня вообще была хорошая. Очень хорошая кухня. Столешница из чего-то светло-серого, матового, кафель в высоту до потолка, подсветка под навесными шкафчиками. Ремонт явно делали не наспех и дорого.
Я взял ложку и зачерпнул мёд. Не потому что хотел – просто надо было что-то делать руками.
Мы с Тимуром знакомы с первого класса. Это была обычная уфимская школа в Советском районе, постройка с линолеумом на полу и портретами космонавтов в Ленинской комнате, и мы сидели за одной партой в третьем ряду – я у окна, он с краю. Тимур Янбаев. Отец башкир, мать татарка, сам он с шести лет говорил на трёх языках одновременно и путал их так органично, что это выглядело как один очень богатый язык. Дразнили его за это или нет – я не помню. Кажется, нет. В нашем дворе на улице Дачной тогда было такое смешение, что дразнить кого-то за происхождение было примерно так же бессмысленно, как дразнить за то, что он дышит.
Во дворе жили: Сашка Кандыба с бабушкой из Перми, близнецы Серёга и Пашка Кутлуметовы с четвёртого этажа, Димка Вальтер, который всегда знал, где найти котят, девочка Айгуль из второго подъезда – тихая, с огромными ресницами, – и ещё человек двадцать, чьи имена я помню, а лица уже нет. Мы жили во дворе всё лето. С утра и до темноты. Счастье тогда было устроено просто: его не искали. Оно было повсюду – в трещине на асфальте, где жил муравейник, в запахе тополиного пуха, в том, как ломался голос у Димки Вальтер, когда он пел что-то про «Алису» на гитаре у третьего подъезда.
Это не ностальгия. Ностальгия – это когда болит. У меня не болит. Я просто констатирую факт, как врач, который смотрит на рентгеновский снимок: вот здесь была кость, здесь – хрящ, здесь – что-то, что принято называть детством, и оно отличалось от того, что есть сейчас, примерно так же, как отличается живая рыба от рыбы вяленой. Вяленая тоже съедобна. Даже вкусная, по-своему. Но живая – это другое.
– Ты мёд-то ешь, – сказал Тимур, не оборачиваясь.
– Ем, – сказал я.
Я ехал к нему через весь город – через Проспект Октября, мимо пятиэтажных хрущёвок с одинаковыми фасадами, мимо того угла на бульваре Славы, где раньше стоял кинотеатр с советским ещё названием «Салют», а теперь – не помню, что, кажется, супермаркет «Магнит». Уфа в эти вечерние часы была немного похожа сама на себя – ту, прежнюю – только если смотреть краем глаза и не задерживаться на деталях, и в этом была какая-то непрерывность, которая утешала – необъяснимо, нерационально, просто утешала, как утешает старый хлеб, когда нет другого.
В машине играло радио, и я его не выключил, хотя слушать не слушал. Там кто-то с интонацией безмерного оптимизма рассказывал про «экологически осознанный выбор» и электросамокаты как «решение транспортного вопроса». Я думал о том, что скажу Тимуру. Придумывал фразы, потом мысленно их зачёркивал. «Слушай, ты помнишь, что…» – нет. «Я понимаю, что сложно, но…» – нет, это звучит как начало корпоративного письма. «Тимур, три года – это…» – тоже нет, это театр. В итоге я решил, что ничего не скажу. Просто приеду, посижу, посмотрю на человека. Может, этого хватит.
Это было, конечно, малодушие. Я и сейчас так думаю. Но малодушие тоже бывает разных сортов – есть то, которое из страха, и есть то, которое из понимания, что не все вещи поддаются лобовой атаке. Что некоторые двери открываются только в сторону. Я, человек с советским культурным кодом в качестве операционной системы, был запрограммирован на прямые разговоры – «поговорим по-мужски», «скажи в лицо», – но с годами всё яснее понимал, что эта программа имеет уязвимости. Иногда молчание говорит больше. Иногда три банки мёда несут больше информации, чем три часа объяснений.
Гузель открыла мне дверь – Тимурова жена, маленькая, быстрая, с такими же быстрыми глазами, – и сказала: «Заходи, он тебя ждёт на кухне». Сказала просто, без особой интонации, и ушла в комнату, и я снял ботинки, и повесил куртку, и в зеркале в прихожей мельком увидел себя – пятьдесят два года, залысины, лишние четыре килограмма, которые давно уже не лишние, а просто мои, – и подумал: вот этот человек едет разбираться с человеком, через сорок лет дружбы. Ну и как это выглядит? Как «Мёртвые души»? Как «Плохой хороший человек»? Нет, скорее, как обычный вторник в жизни обычного уфимского мужчины средних лет. Никакой классики. Просто жизнь.
Мы только успели поздороваться и в этот момент в кухню вошёл ребёнок. Мальчик лет пяти, в трусах и футболке с динозавром, и в руке у него было что-то маленькое и чёрное. Он держал это что-то очень бережно, сложив ладошки лодочкой, и смотрел вниз, на свои руки, не на нас.
– Дед, – сказал мальчик. – Дед, смотри.
Тимур посмотрел на внука. Лицо у него стало немного другим – не то, чтобы мягче, просто другим, как будто кто-то выключил какой-то фоновый шум, который я до этого не замечал.
– Что там у тебя, Ильяс?
Мальчик раскрыл ладони. На левой, чуть ниже большого пальца, сидел жук – крупный, синевато-чёрный, с длинными усами. Жук-дровосек. Я не видел такого, наверное, лет тридцать.
– Нашёл на балконе, – сообщил Ильяс. – Он живой.
– Живой, – согласился Тимур.
– Я его Артуром назову, – сказал мальчик. – Он умеет летать?
– Умеет.
– Тогда пусть живёт у нас. – Ильяс поднял глаза на меня – первый раз с тех пор, как вошёл. – Дядя, ты видел жука?
– Видел, – сказал я. – Хороший жук.
– Он Артур, – поправил меня Ильяс. Очень серьёзно. Так, как поправляют людей, которые допустили фактическую ошибку.
Он снова сложил ладони и вышел. Так же аккуратно, не торопясь, глядя на руки. Мир снаружи для него в этот момент не существовал. Существовал только Артур.
Три года назад Кирилл позвонил мне в октябре. Поздно вечером, я уже лежал с книгой. Не Тимур – Кирилл, мой сын, которому тогда было двадцать два, и голос у него был такой, что я сел на кровати ещё до того, как он договорил первую фразу. Дети умеют это делать – одной интонацией обнулить всё, что ты читал, думал и планировал. «Пап, мне плохо», – сказал он. Именно так, без подробностей. Мне плохо. Я спросил: что значит «плохо»? Он объяснял долго, путано, как объясняют, когда сами не вполне понимают. Выяснилось следующее: три месяца назад он бросил университет – не сказав мне, – три месяца жил в съёмной комнате на Зенцова, работал курьером, пытался что-то писать, ничего не писалось, деньги заканчивались, и главное – не деньги, а то, что он не мог встать по утрам. Просто не мог. Тот самый паралич, у которого нет медицинского названия, зато есть очень точное бытовое: незачем. Я позвонил Тимуру в ту же ночь. Не потому, что Тимур психолог – он не психолог. Но он умеет разговаривать с людьми. Умел. И Кирилл его знал с детства, доверял ему так, как доверяют людям, которые не являются родителями, – без этой тяжёлой наценки взаимных ожиданий. «Встреться с ним, – попросил я. – Просто поговори». Тимур сказал: конечно, о чём разговор. Они договорились на субботу. В субботу Тимур не пришёл. Телефон не брал. Потом написал: «Прости, запарился, давай перенесём». Перенесли на следующую субботу. Снова не пришёл. Больше Кирилл не ждал. И мне, кажется, перестал верить – не только в Тимура, а в саму идею, что взрослые, которым ты доверяешь, приходят, когда нужно. Я узнал об этом от Кирилла много позже, случайно, и тогда понял: это слово – «ситуация» – я теперь слышу особенным образом, как опытный сапёр слышит характерный звук перед тем, как остановиться и не делать следующий шаг.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.