Айрат Хайруллин – Глагол длиной в жизнь (страница 1)
Айрат Хайруллин
Глагол длиной в жизнь
I.
Марат приехал к прадеду в воскресенье, потому что мать велела. Это важное уточнение – «потому что мать велела» – объясняет решительно всё: и выражение его лица, похожее на лицо человека, которого ведут на прививку, и полное отсутствие каких-либо подарков (мать забыла сказать, а сам он не додумался, хотя ему было уже семнадцать лет и он полагал себя существом вполне сознательным – в тех пределах, которые семнадцатилетие отводит для сознательности), и телефон, который он держал в руке с видом утопающего, цепляющегося за обломок мачты.
Марс Мирсаевич жил в Уфе, в квартире на улице Тукаева, 29 – в трёхэтажном кирпичном доме, в квартире которую получил ещё при Брежневе за какие-то заслуги перед отечественной исторической наукой; по крайней мере, так это называлось в официальных бумагах, хотя сам он говорил об этом с той осторожной иронией, с какой люди его поколения говорили обо всём, что получали от государства: не с благодарностью и не с обидой, а с тихим недоумением человека, которому государство явно вручило чужое – и оба об этом знают, но делают вид. С тех пор он не переехал – не потому, что не мог, а потому, что не видел смысла. Квартира была трёхкомнатная, с потолками три двадцать, с видом на Соборную мечеть прямо под окном, и в ней пахло так, как пахнет только в квартирах людей, проживших в одном месте больше пятидесяти лет: книгами, старым деревом, горьковатым дымком прожитого – и чем-то ещё, чему нет имени, но что есть в каждом доме, где жили по-настоящему.
Прадеду было восемьдесят восемь. Марат не мог себе представить эту цифру применительно к живому человеку – восемьдесят восемь лет, это сколько раз надо было проснуться утром, посмотреть в потолок и всё-таки решить жить дальше? Он сам едва справлялся с семнадцатью. Прадед между тем сидел в кресле у окна, в котором, как в раме картины, светились минареты Соборной мечети, и читал в бумажной книге – не в телефоне, не в планшете, в бумажной, – и очки у него были старомодные, с толстыми стёклами, делавшими глаза похожими на совиные, и руки в старческих пятнах, но твёрдые. Марат остановился в дверях комнаты – телефон всё ещё в руке – и вдруг почувствовал что-то среднее между неловкостью и уважением, и сам не разобрал, чего больше.
– Телефон положи на полку, – сказал Марс Мирсаевич из комнаты, не отрываясь от книги. – Он от тебя не убежит. И иди на кухню – там чай, сахар в синей банке.
Марат не положил. Он помедлил – секунду, может две, – стоя в прихожей, сжал телефон чуть крепче и подумал: зачем, собственно? Ему семнадцать лет, он пришёл из вежливости, и никто не имеет права указывать ему, куда класть его собственные вещи. Из комнаты не доносилось ни звука: прадед читал, не глядя, не проверяя, не ожидая. И именно это – то, что он не смотрел, не ждал, не давил, – сделало сопротивление ненужным, как кулак, замахнувшийся на пустое место. Марат положил телефон на полку в прихожей. Не потому что согласился с аргументом – а потому что в этой квартире почему-то хотелось делать то, что говорят. Он не понял, победа это или капитуляция, и решил считать, что ни то ни другое.
II.
Чай был крепкий, почти чёрный – из тех чаёв, которые заваривают не по рецепту, а по привычке, въевшейся в пальцы глубже любой осознанной традиции, – и заварник с расколотым носиком и крышкой, примотанной к ручке бельевой резинкой, являл собой не просто предмет быта, но целую поэму о том, как человек – любой человек, и русский, и башкир – умудряется любить вещи именно тогда, когда они окончательно выходят из строя: не новые, не починенные, а вот такие – на последнем издыхании, но всё ещё в деле. На блюдце лежало три кусочка сахара. Именно три. Не два – это скупость, не четыре – это уже щедрость напоказ; три – самое человеческое число, в котором есть и достаточность, и лёгкая недосказанность. Марат пил и смотрел на стены. На кухне не было ни одной книги – зато были фотографии: чёрно-белые, пожелтевшие, приколотые без рамок прямо к обоям, кое-где перекрывая друг друга, как страницы, которые листают, но не убирают. Незнакомые лица, незнакомые города, какой-то съезд или конференция, групповой снимок людей в одинаковых пиджаках с одинаково серьёзными лицами. На холодильнике – листки, прихваченные магнитами: выписки, телефоны, что-то от руки по-арабски. Целый архив чужого опыта, только без корешков и без каталога – и Марат не мог найти в нём ни одной зацепки, как человек, которому дали читать чужие письма на незнакомом языке.
– Ты читаешь? – спросил Марс Мирсаевич, появившись в дверях с книгой под мышкой.
– В смысле – вообще? – уточнил Марат осторожно.
– В смысле – вообще.
– Ну… да. Иногда. По программе.
Прадед кивнул с видом человека, получившего именно тот ответ, которого и ожидал. Он сел напротив, положил книгу на колени обложкой вниз – Марат успел заметить, что это Пастернак, «Доктор Живаго», зачитанное до полного истирания букв на корешке, – и посмотрел на правнука с тем особенным выражением, которое Марат уже несколько раз замечал у очень старых людей: без осуждения, без сентиментальности, без всякого желания что-то доказать – смотрел, как смотрят на пейзаж, который знаешь наизусть, но всё равно смотришь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.