Айрат Хайруллин – Арифметика утраты (страница 1)
Айрат Хайруллин
Арифметика утраты
Айдар пришёл на двадцать минут позже, и всё это время я смотрел на телефон. Посмотрел на время – без пяти шесть – положил на стол экраном вниз. Потом перевернул экраном вверх. Отодвинул к сахарнице. Потом взял снова, проверил время ещё раз: без четырёх шесть. Поставил вертикально, опёр о кружку. Потом положил обратно на стол. Потом понял, что делаю это уже в третий раз, убрал телефон в карман и сложил руки на колени.
Двадцать минут – это не опоздание. Это заявление о намерениях.
Он вошёл с тем видом человека, который уже решил, что всё в порядке, и теперь активно убеждает в этом пространство вокруг себя. Распахнул дверь – там была ручка, но он всё равно немного толкнул плечом – оглядел зал с высоты своего роста, поднял руку в моём направлении, как будто я мог его не заметить, и пошёл через весь зал, огибая столики с той специфической уверенностью, которая достигается либо большими деньгами, либо их полным отсутствием, а понять, что именно, можно только по кроссовкам.
Кроссовки были хорошие.
– Марат, – сказал он и обнял меня стоя, пока я ещё сидел, так что я уткнулся лицом в его куртку – пахло дорогим магазином и немного бензином. – Выглядишь нормально.
Это было враньё. Я выгляжу так, как выгляжу последние полгода: как человек, который нашёл в жизни определённую экономию и не уверен, радоваться ли этому. Но я сказал «ты тоже» и отодвинул вторую кружку – я заказал заранее, ромашковый, помнил, что он пьёт ромашковый с наших рыночных лет, говорил тогда, что от кофе у него сердце, – и он сел напротив, положил телефон экраном вверх на стол (жест, означавший: «я всё внимание», – хотя экраном вверх кладут только тогда, когда очень ждут звонка), и посмотрел на меня с той тёплой, слегка озабоченной улыбкой, с которой смотрят на человека, которому собираются не отдавать долг.
Двести тысяч рублей. Восемнадцать месяцев назад. Я дал их Айдару не потому, что у меня были лишние деньги, – они не были лишними никогда в жизни, – а потому что мы вместе прошли девяносто третий, вместе торговали на рынке у Гостиного двора, который реконструировали только в конце девяностых, а тогда представлял собой величественные развалины. В то время перепродажа всего подряд всё ещё была нормальным занятием для молодого человека с дипломом инженера. Мы вместе мёрзли в наших одинаковых пуховиках за раскладными столами, пока жизнерадостная Мадина с соседнего киоска угощала нас чаем из термоса и говорила, что мы выглядим как два гриба-поганки, которые притворяются благородными. Мы смеялись. Нам было двадцать три.
Потом было много разного. Потом стало меньше разного. Потом я дал ему двести тысяч.
– Как дела вообще? – спросил Айдар и взял кружку двумя руками, грея ладони, хотя в кафе было тепло.
– Нормально, – сказал я.
– Работаешь?
– Консультирую.
Это было правдой. Я консультирую: иногда одного человека в месяц, иногда двух. Это называется фрилансом, но в пятьдесят четыре это звучит немного иначе – как будто слово не по размеру, но вслух я это иначе не называю.
Айдар кивнул медленно, как будто «консультирую» – это ответ на какой-то другой вопрос, который он не задавал. Взял телефон, посмотрел на экран (я же говорил про звонок), положил обратно.
– Слушай, – сказал он, – я хотел поговорить…
– Я знаю, – перебил я.
За окном на улице пошёл дождь, прохожие ускорили шаг.
– Понимаешь, сейчас момент немного неудачный…
– Айдар.
– Нет, я серьёзно, там такая история…
– Айдар.
Он замолчал. Поставил кружку. Посмотрел не на меня – в точку чуть левее моего плеча, туда, где висела акварелька с видом Павловки, гладь реки и лес, написанная кем-то, кто Павловку любил, но не очень умел.
– Я не за деньгами пришёл, – сказал я.
Это тоже было правдой, хотя я понял это только в эту секунду.
Позвольте объяснить кое-что про потери. Не про большие потери – про них всё написано, начиная с Иова и заканчивая последним постом в запрещённой соцсети про «токсичные паттерны и путь к исцелению». Про маленькие потери. Про первые.
Первая моя потеря случилась в две тысячи четырнадцатом, когда закрылась наша с Айдаром контора – мы делали проектировочные работы для малого строительства, ничего особенного, но работало, кормило, позволяло думать о себе как о человеке с профессией, а не просто с образованием. Кризис, банк, партнёр, который решил, что лучше выйти сейчас, пока есть что выходить, – это был не Айдар, другой партнёр, Игорь Петрович, человек с усами и здравым смыслом, которого я с тех пор не видел и, признаться, не скучаю. Контора закрылась. Я потерял источник дохода и часть того, что называл профессиональной идентичностью, хотя в две тысячи четырнадцатом мы ещё не говорили «профессиональная идентичность» – мы говорили «ну, дела не идут».
Я сидел тогда дома, в нашей с Гузель квартире на Рабкоров, и смотрел в окно. Там был двор с качелями, и качели скрипели, хотя никого на них не было, – просто ветер качал их сам по себе, методично, как будто отрабатывая норматив. Гузель сварила кофе и поставила передо мной, и я посмотрел на кофе, потом на качели, потом снова на кофе, и подумал: ладно. Ладно. Потерял работу – не потерял квартиру. Не потерял Гузель. Не потерял здоровье, хотя один мой однокурсник в тот же год получил диагноз и уже не думал о работе в принципе, думал о другом. Не потерял руки – буквально, в смысле профессиональных навыков: инженер-проектировщик с опытом найдёт применение.
Это не была мудрость. Это была арифметика. Просто сложение и вычитание, где важно правильно выбрать, что считать убытком, а что – исходной точкой.
Я нашёл другую работу через три месяца. Хуже оплачиваемую, но работу. И в этой другой, хуже оплачиваемой работе было одно достоинство: я приходил домой в семь вечера и был дома, а не в конторе, где всегда что-то горело, дымилось и требовало немедленного тушения.
Вот тут и начинается самое интересное про потери. В них всегда что-то обнаруживается. Как в старых пальто: засунешь руку в карман – а там пятисотрублёвая бумажка, которую не помнишь. Жизнь, собственно, устроена именно так: то, что кажется ревизией убытков, оказывается описью того, что уцелело.
Айдар смотрел на акварельку с Павловкой.
– Я слышал, вы с Гузель… – начал он осторожно.
– Развелись, – сказал я. – Три года уже.
– Я не знал.
– Ты знал. Тебе Аля говорила.
Он не стал отрицать. Снова взял кружку, отпил, поставил. Между нами лежал на столе его телефон экраном вверх, и я думал: когда он его перевернёт? Это будет означать конец разговора – официальный конец, тот момент, когда оба уже знают, что говорить больше нечего, но ещё нужно дождаться повода встать.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.