Айобами Адебайо – Останься со мной (страница 3)

Они глотали бобы, как голодные дети, и повторяли, что мне надо в больницу показать руку врачу. Только Фуми, проглотив первую ложку бобовой каши, крепко сжала рот и подозрительно на меня посмотрела. Но когда наши взгляды встретились, улыбнулась красными губами.

Я убрала пустые тарелки, а Баба Лола сказал, что не знал, долго ли они пробудут у нас в гостях, потому не договорился с таксистом, чтобы тот заехал и отвез их обратно. Как свойственно родственникам, он рассчитывал, что Акин их отвезет.

Вскоре Акину пришлось развозить всех по домам. Я проводила гостей до машины; Акин, звякнув ключами в кармане, спросил, довольны ли все выбранным маршрутом. Он хотел высадить Бабу Лолу на улице Иладже, а потом отвезти Ийю Марту в Ифе. Я заметила, что он не упомянул, где живет Фуми. Ийя Марта похвалила маршрут, Акин отпер машину и сел на место водителя.

Увидев, что Фуми заняла пассажирское кресло рядом с мужем и спихнула на пол маленькую подушечку, которую я всегда держала там, я чуть не вцепилась ей в мелкие кудряшки. Руки сжались в кулаки. Акин уехал, оставив меня одну в облаке пыли.

– Чем ты их накормила? – заорал Акин, вернувшись.

– С возвращением, женишок. – Я только что поужинала, взяла тарелки и понесла их на кухню.

– У них теперь понос. Мне пришлось остановиться, чтобы они под куст сходили. Под куст! – Он пошел за мной на кухню.

– Подумаешь, под куст. Разве у твоих родственников дома есть туалет? Разве они всю жизнь не срали под кустом и на навозной куче? – крикнула я и с грохотом бросила тарелки в металлическую мойку. За звуком бьющегося фарфора последовала тишина. Одна из тарелок треснула посередине. Я провела пальцем по трещине. Порезалась. Острый край окрасился кровью.

– Попытайся понять, Йеджиде. Ты знаешь, я тебя не обижу, – проговорил он.

– На каком языке ты говоришь? Это хауса[10] или китайский? Я тебя не понимаю. Скажи на понятном языке, женишок.

– Хватит меня так называть.

– Как хочу, так и буду называть. Что ж, по крайней мере, ты все еще мой муж. Или уже не мой? Может, эту новость мне тоже сообщить забыли? Пойду включу радио или телевизор, а то пропущу. Или ее напечатали в газетах? – Я выбросила разбитую тарелку в пластиковое ведро возле раковины и повернулась к нему.

Капельки пота, блестевшие на его лбу, скатывались по щекам и собирались в углубление на подбородке. Он стучал ногой под ожесточенный ритм, звучавший в его голове. Тот же ритм управлял его мимикой: он мерно сжимал и разжимал челюсти.

– Ты назвала меня ублюдком при родном дяде. Это неуважение.

Гнев в его голосе потряс и возмутил меня. Я-то думала, он нервничает: обычно он дергался из-за этого. Надеялась, что ему жаль и он раскаивается.

– Ты привел в дом новую жену, а злишься на меня? Когда ты на ней женился? В прошлом году? Месяц назад? Когда планировал мне рассказать? А? Ах ты…

– Не смей так со мной говорить, женщина, не смей произносить это слово! Тебе замок на рот повесить надо.

– Что ж, замка у меня нет, поэтому я все скажу, ты, чертов…

Он зажал мне рот рукой.

– Ладно, прости. Я оказался в сложном положении. Ты знаешь, что я никогда тебе не изменю, Йеджиде. Я не смогу, просто не смогу. Клянусь. – Он бессильно и грустно рассмеялся.

Я убрала его руку, зажимавшую мне рот. Он взял меня за руку, провел ладонью по моей ладони. Мне захотелось плакать.

– Ты взял другую жену, заплатил выкуп и стоял на коленях перед ее родственниками. Ты мне уже изменил.

Он положил мою ладонь себе на грудь. Его сердце билось быстро.

– Это не измена; нет у меня никакой другой жены. Поверь, так будет лучше. Мать не станет больше донимать тебя из-за потомства, – прошептал он.

– Чушь собачья. – Я выдернула руку и вышла из кухни.

– Если тебе станет легче, Фуми не успела добежать до кустов. Испачкала платье.

Легче мне не стало. И станет еще не скоро. Тогда все и началось: нити, скреплявшие мой разум, начали ослабевать, как небрежно завязанный узел шарфа, который прямо на глазах хозяина развязывается и падает под ноги.

3

Бог создал Йеджиде в субботу. Иначе как бы ему хватило времени покрасить ее в такой безупречный черный цвет? Нет, сомнений быть не могло: Йеджиде появилась на свет в субботу. Завершенное изделие Божье – веское тому доказательство.

Когда я впервые ее увидел, мне захотелось коснуться ее обтянутого джинсами колена и на том самом месте и в тот самый миг произнести: «Меня зовут Акин Аджайи. Я хочу на тебе жениться».

Она отличалась природным изяществом. Единственная во всем ряду сидела, не развалившись. Подбородок вздернут, спина прямая; сидит и даже не думает опереться на оранжевые подлокотники. Плечи расправлены, сплетенные пальцы лежат на голом животе. И как я не заметил ее еще внизу, в очереди в кассу?

За пару минут до того, как выключили свет, она посмотрела налево. Наши взгляды встретились. Я думал, она отвернется, но нет; я приосанился под ее взглядом. Она оценивающе оглядела меня с головы до ног. Улыбнулась и повернулась к большому киноэкрану. Но мне этого было мало. Хотелось больше.

Она, кажется, не замечала, как подействовала на меня. Не видела, что я таращился на нее во все глаза, завороженный, как подбирал в уме слова, чтобы уговорить ее пойти со мной на свидание.

Увы, поговорить с ней получилось не сразу. Как только нужные слова нашлись, свет в зале погас. Вдобавок между нами сидела девушка, с которой я тогда встречался.

Я порвал с ней тем же вечером, сразу после кино в фойе кинотеатра «Одудува Холл» в Ифе, в толпе людей, спешивших к выходу.

Я тогда сказал: «Ты же сможешь сама дойти до общежития? Увидимся завтра». Я сложил ладони в извиняющемся жесте, хотя совсем не чувствовал себя виноватым. Ни тогда, ни сейчас. Она так и осталась стоять с открытым ртом.

Я протиснулся сквозь толпу. Поискал взглядом красотку в голубых джинсах, сандалиях на платформе и белой футболке, не скрывающей пупок. И нашел. К концу того же года мы с Йеджиде поженились.

Я полюбил ее с первого взгляда. Я никогда в этом не сомневался. Но любви подвластно не все. До женитьбы я думал, что любовь все превозможет. Но вскоре понял, что четыре года бездетности не снесет даже она. Если груз слишком велик и слишком долго отягощает душу, любовь прогибается, трескается и почти ломается, а иногда и не почти. Но, даже разбившись на тысячу осколков и рассыпавшись под ногами, любовь остается любовью.

Через четыре года про любовь уже никто не вспоминал. Моя мать уж точно. Мать говорила об ответственности перед ней, ведь я был ее первенцем. Напоминала о девяти месяцах, когда я жил в ее утробе и другой жизни не знал. Особенно ярко описывала сложности последних трех, когда ей никак было не устроиться удобно на кровати и приходилось спать в кресле с подушками.

Вскоре разговор зашел о моем сводном брате Джавоне, первом сыне второй жены отца. Муми уже давно не приводила его в пример, хотя в детстве делала это постоянно: «Вот Джавон никогда не пачкает форму; почему ты вечно в грязной рубашке? Джавон ни разу не терял сменку, а ты уже третий раз за четверть свою посеял! Джавон всегда в три уже дома, а ты где после школы пропадаешь? Почему Джавон получил медаль, а ты нет? Ты – первый сын; знаешь, что это значит? Ты вообще понимаешь, что это значит? Хочешь, чтобы Джавон занял твое место?»

Она перестала упоминать Джавона, когда после окончания средней школы тот решил освоить ремесло: его матери университет оказался не по карману. Муми, верно, подумала, что какой-то подмастерье плотника не чета ее деткам с университетским образованием и тут конкуренции бояться нечего. Много лет она не вспоминала о Джавоне и, кажется, совсем потеряла к нему интерес, пока не возникла эта история со второй женой. Она заявила, что, мол, у Джавона уже четверо детей, и все мальчики. Будто я этого не знал. В этот раз она не ограничилась Джавоном и напомнила, что у всех моих сводных братьев есть дети.

Когда с нашей свадьбы с Йеджиде прошло два года, мать стала заявляться ко мне в офис в первый понедельник каждого месяца. Приходила не одна. Всякий раз приводила с собой новую женщину – кандидатку во вторые жены. Ни одного понедельника не пропустила. Даже болезнь ее не останавливала. И мы договорились: я разрешу ей приводить женщин, но она не станет позорить мою жену и приводить своих кандидаток домой. И никогда не расскажет об этом Йеджиде.

Когда мать пригрозила, что начнет каждую неделю водить кандидаток к Йеджиде, если в ближайший месяц я не выберу себе невесту, пришлось решать. Я знал, что моя мать зря грозить не будет. Я также знал, что Йеджиде не справится с таким давлением. Она сломается. Из вереницы девушек, что побывали в моем офисе за это время, только Фуми не настаивала на совместном проживании со мной и Йеджиде. Выбор был очевиден: Фуми ничего от меня не требовала. По крайней мере, вначале.

Договориться о компромиссном решении было легко. Она согласилась на отдельную квартиру в нескольких милях от нас с Йеджиде. Попросила проводить с ней одни выходные в месяц, много денег не требовала. Не возражала, когда я сказал, что на праздники и общественные мероприятия со мной всегда будет ходить только Йеджиде.

После того как я согласился жениться на Фуми, я не видел ее несколько месяцев. Сказал, что у меня много работы и некоторое время мы не сможем встречаться. А ей, видимо, внушили, что сердце мужа в конце концов можно завоевать терпением. Она не стала спорить, просто ждала, пока я смирюсь с тем, что теперь она – часть моей жизни.