Айобами Адебайо – Останься со мной (страница 5)

Я достала блокнот и стала записывать, что нужно купить для салона. Составила бюджет расширения бизнеса: я планировала открыть еще несколько новых точек. Думать о Фуми не было смысла; Акин сказал, что проблем от нее не будет, и пока у меня не было причин ему не верить. Но своим подругам я про нее не рассказывала. Я звонила Софии и Чимди, и мы говорили о работе, их детях и продвижении Акина по службе. Чимди была матерью-одиночкой, София – третьей женой. Ни одна из них не могла дать мне дельный совет.

Крыша обвалилась, машина не завелась – если бы у Ийи Марты утро началось так, она бы вернулась домой и весь день просидела, заперев окна и двери. Решила бы, что Вселенная хочет ей что-то сказать. Вселенная вечно ей что-то нашептывала. Но то Ийя Марта, а то я; когда дождь стих, я повернула ключ в зажигании и вышла из машины в шлепках. Повесила сумку на плечо, взяла в другую руку зонтик и мокрые туфли и пошла на работу пешком.

Мой салон согревало женское тепло. Женщины сидели в мягких креслах, отдавшись на милость деревянного гребешка, сушильного колпака, моих рук и рук моих стажерок. Женщины молча читали книжки, называли меня «дорогой сестрой», рассказывали анекдоты, над которыми я потом смеялась несколько дней. Я любила свой салон: гребешки, бигуди, зеркала на всех стенах.

Я начала зарабатывать прическами в первый год учебы в Университете Ифе. Общежитие первокурсниц находилось в корпусе Мозамбик. В первую неделю после переезда я каждый вечер обходила комнаты и говорила девчонкам, что могу заплести им косы вдвое дешевле, чем в парикмахерской. Из инструментов у меня был лишь маленький деревянный гребешок; за время учебы в университете я купила еще и пластиковый стул для клиенток. На втором курсе я переехала в корпус Мореми и первым делом взяла с собой этот стул. Фен был мне не по карману, но к третьему курсу я зарабатывала достаточно и могла сама себя содержать. Если Ийя Марта решала оставлять себе месячную дотацию, что посылал мне отец, мне уже не приходилось голодать.

После замужества я переехала в Илешу и в будни ездила в Ифе на лекции. Но продолжать заниматься парикмахерским делом уже не могла. Некоторое время я ничего не зарабатывала. В деньгах я не нуждалась: помимо денег на хозяйство, Акин выдавал мне щедрую сумму на личные расходы. Но я скучала по работе, и мне не нравилось думать о том, что, если по какой-то причине Акин решит не давать мне деньги, я не смогу купить даже жвачку.

В первые месяцы после свадьбы сестра Акина Аринола была единственной, кому я заплетала косы. Она часто предлагала мне заплатить, но я отказывалась. Ей не нравились сложные прически; она всегда просила сделать ей классические «кукурузинки» – суку[12]. Вскоре мне стало скучно плести прямые косы до темечка, и я уговорила ее посидеть со мной десять часов и сделать тысячу тонких кос. Через неделю ее подруги из педагогического колледжа стали умолять Аринолу познакомить их с ее парикмахером.

Вначале я принимала женщин под кешью на заднем дворе. Потом Акин нашел помещение, идеально подходящее для салона. Я не хотела открывать салон: знала, что смогу работать только по выходным, пока не окончу университет. Но Акин уговорил меня взглянуть на помещение, и, ступив за порог, я сразу в него влюбилась. Я попыталась сдержать волнение и сказать Акину, что нецелесообразно тратить деньги на салон, который будет простаивать пять дней в неделю. Но он знал, что на самом деле я этого хотела, и через несколько часов мы сидели в гостиной арендодателя, взявшись за руки, и Акин торговался за арендную плату.

Когда он женился на Фуми, я все еще снимала это помещение. Тем утром я опоздала из-за дождя и проблем с машиной, но все равно пришла первой. Отперев дверь, увидела пустой зал. Обычно стажерки приходили раньше и начинали готовиться к работе, но сегодня я включила свет и услышала, как дождь на улице усилился и застучал по крыше, словно тысяча копыт. В такой ливень никто не поедет с другого конца города.

Я включила радиоприемник, который подарил мне папа, когда я уехала в университет. Он сломался в нескольких местах, но я склеила его изолентой. Я покрутила регулятор и нашла станцию с незнакомой музыкой. Потом принялась расставлять шампуни и помады, раскладывать гели и утюжки, пузырьки с выпрямителями волос и лаком.

Я не проверила, испортились ли кудри от дождя, несмотря на зонт. Если бы я посмотрела в зеркало, то начала бы оценивать форму лица, маленькие глаза и большой нос, думать, что не так с моим подбородком, губами и внешностью в целом и отчего мужчины, а конкретно – Акин, могли счесть Фуми более привлекательной. Жалеть себя было некогда, я работала. Занимаясь делом, я думала только о волосах.

Дождь прекратился, и стали приходить стажерки. Последняя зашла незадолго до первой клиентки. Я взяла деревянный гребешок, разделила волосы женщины на прямой пробор, запустила два пальца в баночку с липкой помадой, и день начался. У клиентки были густые плотные волосы; косички слегка похрустывали, когда я заплетала их тонкими рядками до затылка. Четыре клиентки ждали в очереди. Я переходила от одной головы к другой, разделяла волосы пробором, заплетала косички, ложившиеся фигурным орнаментом на коже, отрезала секущиеся кончики и давала советы стажеркам. К обеденному перерыву заболели запястья: почти все клиентки пришли на плетение, легкого мытья и укладки почти никто не требовал.

Я выскочила на улицу и купила рис в листьях маранты с рагу на пальмовом масле. Одна женщина на нашей улице так хорошо готовила это блюдо, что, доев последние кусочки копченой рыбы и говяжьей шкурки, я всегда боролась с желанием облизать листья. После такого обеда хотелось минуту посидеть, ничего не делая, – это вызывало такое удовлетворение, что я некоторое время могла лишь смотреть в одну точку, пока вокруг продолжалась людская суета. Дождь перестал, но небо по-прежнему было окрашено в угрожающий темно-синий цвет. В салон врывался холодный ветер, сражаясь с теплым воздухом из фенов. Температура в зале постоянно менялась.

Когда она вошла, я сперва решила, что это очередная клиентка. Она немного постояла на пороге на фоне пасмурного неба, темневшего за ее спиной, как дурная примета, хмуро огляделась и наконец увидела меня. Тогда она улыбнулась и опустилась передо мной на колени. Она была очень хороша собой. С такими чертами к лицу любая прическа. Женщины на рынке наверняка с завистью оборачивались ей вслед и спрашивали, кто ее парикмахер.

– Доброе утро, наша мама, – произнесла Фуми.

Я вздрогнула от ее слов. Никакая я ей не мама. У меня не было детей. Все называли меня Йеджиде. Никто не называл меня Йия. Я по-прежнему была просто Йеджиде. Я не знала, что ей ответить; мне захотелось вырвать ей язык. Несколько лет тому назад я бы не постеснялась влепить ей по зубам. В старшей школе для девочек в Ифе у меня было прозвище Террористка Йеджиде. Я каждый день ввязывалась в драки. Тогда мы ждали окончания занятий и устраивали стычки. За школьным двором находили укромную тропинку, по которой никто из учителей не шел домой. Я всегда побеждала и не проиграла ни разу. Ни одного разочка. Мне отрывали пуговицы, однажды сломали зуб, много раз разбивали нос, но я все время побеждала. Ни разу не упала на землю и не проглотила ни песчинки.

Когда я приходила домой с большим опозданием и в крови после очередной драки, мачехи громко меня отчитывали и обещали наказать за безобразное поведение, а по ночам, обернув обвисшие груди застиранными покрывалами, шептали своим детям, что ни в коем случае не надо быть как я. Ведь у их детей были матери, живые женщины с волосатыми подмышками, женщины, которые ругались, готовили и вели бизнес. Лишь те, у кого не было матери, – дети вроде меня – вели себя подобным образом. И дело даже не в том, что у меня не было матери: моя мать, которая умерла через несколько секунд после того, как вытолкнула меня в мир, была женщиной без роду без племени! А кто заводит детей с женщиной без роду без племени? Только дурак согласится стать мужем такой женщины. Впрочем, даже не в этом крылась главная проблема, а в том, что ребенок, рожденный от матери без роду без племени, мог происходить от кого угодно. В его роду могли быть собаки, ведьмы, неизвестные племена с дурной кровью. У детей третьей отцовской жены тоже была дурная кровь: в ее роду встречалось несколько случаев умопомешательства. Но об этом хотя бы было известно, а мое родовое проклятие могло оказаться любым, и это было намного хуже, а своим поведением я это подтверждала – позорила отца и дралась, как уличный пес.

Мои сводные братья и сестры потом пересказывали мне все, что им нашептали матери. Меня их слова не обижали: все жены играли в эту игру, соревновались между собой, чьи дети лучше. Меня тревожило другое – никто из них ни разу не осуществил угрозы, даже когда я начала драться каждый день. Меня не пороли, не заставляли делать лишнего по дому, не оставляли без ужина. И это было еще одним напоминанием, что им до меня нет дела.

– Наша мама? – повторила Фуми. Она по-прежнему стояла на коленях.

Я проглотила воспоминания, как большую горькую пилюлю. Фуми положила руки мне на колени; у нее был идеальный маникюр, ногти выкрашены в цвет красного гибискуса, в цвет наших чашек, из которых мы с Акином пили кофе тем самым утром.