Айлин – Сирота земли. Спасение (страница 2)

Я открыла глаза и тихо сказала:

– Болят спина и ноги.

– На тебя упали осколки выбитого окна, порезали спину и впились в ноги, поэтому и болит. Ничего страшного нет. Сейчас поедем в больницу, там всё обработают, и пройдет, – тихо-тихо, только мне одной, говорил папа, а сам бежал со мной на руках по лестнице вниз со второго этажа к гаражу, где была его машина.

Меня он положил на заднее сиденье, а сам сел за руль.

Когда мы выезжали за ворота, прогремел второй взрыв. Бомба попала в сад к соседям, которые выращивали гвоздики. Цветы вперемешку с землей взлетели вверх и застучали по крыше машины. Я разглядывала по дороге в больницу, как свисают с крыши убитые цветы. Когда мы подъехали к больнице, наконец-то сработала воздушная тревога. Ужасный звук, от которого холодеет сердце, звучал над городом, вводя в ступор многих горожан. Вместо того чтобы найти укрытие, они оставались на месте и просто озирались по сторонам. Больница была переполнена, люди сами везли раненых. Папа отнес меня на руках к двери кабинета, открыл дверь с ноги и спросил:

– Самвел сегодня дежурит?

– Я здесь. Что такое? – услышала я голос дяди Самвела.

– Асю ранило. Посмотришь? – сказал папа, передавая меня в руки дяди Самвела.

– Конечно, конечно! Пойдем, моя сладкая, сейчас всё вылечим. Чтоб руки отсохли у тех, кто посмел навредить моей племяннице, – дядя Самвел очень бережно положил меня на кушетку, сделал обезболивающий укол и осторожно начал вынимать одно стеклышко за другим, обрабатывать раны и, где была необходимость, зашивать их.

Спина была вся посечена. Раны были неглубокими, но шрамы остались на всю жизнь.

Коленки пострадали больше: я придавила весом осколки, когда пыталась встать, и они глубоко впились. Пришлось накладывать швы. Шрамы на коленках и бедрах долгие годы были для меня причиной не носить юбку: было неудобно, когда каждый раз спрашивали, что случилось, почему шрамы…

Когда мне всё уже подлечили, бомбежка закончилась, сирену выключили. А в больнице уже не было места даже в коридоре: тяжело раненных привозили каждые две-три минуты. Папа решил забрать меня домой. Дядя Самвел дал с собой всё необходимое для перевязки и объяснил, что и как делать.

– Вот, моя сладкая, я папе твоему всё рассказал, как и что надо делать, чтобы твои раны быстро зажили. А я, как только освобожусь в больнице, обязательно тебя навещу. Договорились? – добрым голосом обратился ко мне дядя Самвел.

– Договорились, – ответила я и тут же спросила: – Дядя Самвел, почему я так сильно хочу спать?

– Это хорошо, ты поспи. Я укол тебе обезболивающий сделал, там еще успокоительный компонент есть, чтоб ты расслабилась и отдохнула, так быстрее поправишься. Ну всё, я пойду другим помогать, вон, сколько людей пострадало. Целую, милая моя, поправляйся скорее, – сказав это, дядя Самвел побежал к другим пациентам.

Папа нес меня до машины на руках, лицо его было напряжено. Он молчал, но видно было, что мысли в его голове мечутся и не могут найти согласия.

– Папа, не переживай за меня, уже даже не болит. Всё пройдет, – сказала я ему, стараясь приободрить.

– Я не переживаю, милая. Я просто думаю, что нам делать дальше. Это война, доченька. Надо взрослым подумать хорошенько, а ты не обращай внимания. Твое дело сейчас спать и поправляться скорее, – ответил папа и снова замолчал до самого дома.

У дома нас ждала бабушка. Она, когда узнала, что меня ранило, вышла к калитке и не уходила домой, не поддавалась ни на какие уговоры, всё говорила:

– Отстаньте от меня все! Я никуда не пойду, пока мою Асеньку домой не привезут. Пусть меня хоть расстреляют тут! Зачем мне жить без моей внучки?

Остальные члены семьи в итоге отступили и оставили ее ожидать у калитки.

– Вай, моя душа, мой цветочек! Как же так случилось? Почему не меня вместо тебя ранило? Чтоб эти ироды подохли! Как они так посмели с моей внучкой поступить?!– причитала бабушка, увидев меня, всю забинтованную, на руках у папы.

– Всё, всё, не причитай, поправится. Ничего страшного. Иди давай домой, покорми ее лучше и присмотри, чтобы поспала, – скомандовал папа бабушке.

– Да, да, конечно, я всё сделаю! Неси мою внученьку домой скорее, я сейчас всё сделаю, – сказала бабушка и побежала в дом вперед нас.

Я даже не знала, что моя бабуля, которая кряхтела целыми днями, что ноги болят, так умеет бегать. Бабушка мне принесла мое любимое пюре с котлеткой, напоила чаем с гатой и уложила спать. Мне было так спокойно рядом с ней, что я моментально провалилась в глубокий сон.

Проснулась я от воя сирен. Все бегали и собирали вещи, документы, еду, теплую одежду. Папа понес меня на руках в подвал прямо в одеяле. Я и не знала, что под нашим домом есть такой подвал.

Это была земляная комната три метра на два, внутри было трудно дышать: пахло бензином и соляркой. Как я узнала позже, этот подвал вырыли недавно, над ним были выложены стальные листы. Это было бомбоубежище. Но никто не ожидал, что оно понадобится так быстро, и поэтому там хранили бензин и солярку, которые в связи с приближающейся войной стали настоящим дефицитом.

В комнате стояли рядом друг с другом односпальные металлические кровати и висело радио. Меня положили на одну из кроватей, на другой лежала бабушка. Родители всё бегали в дом, приносили необходимые вещи, лекарства, еду. Когда в очередной раз они вышли из подвала, раздался грохот от разорвавшегося снаряда. Он попал в сад, и взрывной волной родителей отбросило на стену дома. На время мама потеряла сознание, папу контузило. Но он смог собраться и втащить маму в подвал. Дверь закрыть он успел в последний момент: тут же второй снаряд упал уже гораздо ближе, и если бы они остались там, то погибли бы.

Эта бомба была первой ласточкой того ужаса, который моей семье еще предстояло пережить.

Глава 3

Дядя Самвел меня так и не навестил, ни в этот вечер, ни на другой день. Я решила спросить у родителей.

– Папа, а почему дядя Самвел не приходит? Он никогда еще меня не обманывал, он ведь обещал навестить, – обратилась я к папе.

–Асенька, война же, много раненых. Он на работе, не может пока вырваться, – ответил папа, при этом отвел взгляд.

Я знала это выражение лица: он так делал, когда не мог сказать правду.

– Зачем ты мне врешь? Моя погибшая учительница, Маргарита Сергеевна, считала, что мы достаточно взрослые, чтобы знать правду. Она всегда была честна с нами, – сказала я, прямо глядя в глаза отцу.

– Ты права, Ася. Ты давно уже не по годам мудрая девочка и имеешь право знать правду. Дядя Самвел погиб тем же вечером, когда ты его видела. При очередном обстреле снаряд попал в дом, где находились его жена и дети. Он пытался им помочь, стена дома обрушилась прямо на него. Они все погибли, – с нескрываемым горем в голосе сказал папа.

Я не стала ничего отвечать. Мне было больно это услышать: я всех их очень любила, они часто приходили к нам в гости. Это было ужасно несправедливо, что вот так оборвалось столько жизней хороших людей.

«Господи, пожалуйста, забери меня к Себе! Мне больно и страшно, так не должно быть. Я не хочу жить среди всего этого ужаса. Забери меня, пусть меня убьют, и я попаду на небеса!»– такова была моя молитва, безмолвно обращенная к небу, каждый раз, как начиналась бомбежка, и каждый раз, как умирали мои близкие.

Мне было девять, когда начался этот кошмар. За пару месяцев я не просто выросла, я состарилась душой, я выплакала все слезы, потратила всё отчаяние, которое было выделено на мой век, и просто ждала, когда же настанет моя очередь покинуть этот мир.

Я помню, как в первые месяцы бомбежек, когда еще у всех теплилась надежда на возможное возвращение к мирной жизни и в школах пытались проводить занятия, моя учительница спрашивала у детей, кем бы они хотели стать, когда вырастут.

– Я хочу стать врачом, чтобы лечить раненых, – сказал Вардан, главный хулиган класса.

В другое время класс бы рассмеялся, ведь Вардан плохо учится. Какой из него может выйти врач? Но тут все промолчали. Время изменилось и изменило детей.

– Я хочу стать военным, чтоб помочь победить нашим, – выкрикнул с места Артур.

Артур был очень упитанным мальчиком и страдал от врожденного дефекта стопы, при ходьбе был вынужден прихрамывать. Конечно же, он по состоянию здоровья не смог бы выучиться на военного, но и тут дети промолчали.

Все думали, кем бы им стать, чтобы помочь поскорее закончиться этому кошмару, и каждый пытался придумать что-то действительно важное и нужное.

Девочки мечтали стать портнихами и поварами, чтобы сшить хорошую форму военным и накормить нуждающихся. Все уже сказали свои желания, я молчала. Учительница подошла ко мне и спросила:

– Ася, милая, по-моему, ты нам так и не сказала, кем ты хочешь стать, когда вырастешь. Или я не услышала?

– Маргарита Сергеевна, я не сказала, потому что я не вырасту, я умру ребенком. Война рано или поздно отберет мою жизнь, – тихим серьезным тоном сказала я.

В классе повисла гробовая тишина. Все дети ждали, что сейчас скажет учительница, а она молчала.

Маргарита Сергеевна прекрасно понимала, что я вполне могу оказаться права. Вчера она вела урок в классе, где уже погибло четверо учеников. Это у них пока все дети целы, но в других классах уже знают, что такое хоронить своих одноклассников. Ей, конечно же, следовало соврать, сказать, что все выживут и будут жить долго и счастливо. Так говорили вокруг все взрослые, смотрели в глаза детям и врали. Маргарита Сергеевна не могла так поступить: она считала, что суровая правда гораздо честнее и уместнее, чем обман и ничем не подкрепленное обнадеживание детей. Они уже за эти месяцы насмотрелись и натерпелись, стали взрослыми не по годам, обмануть их сейчас равно предательству.