Айлин – Не спрашивай Анну (страница 15)
— Кричать бесполезно. Дом не отвечает тем, кто требует.
— Мне плевать, кому отвечает ваш дом.
Старуха впервые посмотрела на него внимательно.
— Зря.
Елена взяла мужа за руку.
— Не надо.
— Да что «не надо»? Ты слышишь, что она говорит?
— Слышу. И меня ничего из этого не устраивает.
В её голосе было столько усталости, что Николай замолчал.
Анна никогда раньше не видела родителей такими. Они часто спорили; иногда отец уходил курить на балкон, а мама потом долго переставляла посуду на кухне, но в тех ссорах всегда оставалось что-то привычное, почти бытовое. Можно было обидеться, хлопнуть дверью, промолчать до утра, а потом всё равно спросить, кому налить кофе. Сейчас между ними стояло нечто другое. Каждый из взрослых боялся своего, и этот страх уже не помещался в обычные слова.
— До заката осталось несколько часов, — напомнила Шушан.
— Что произойдёт после заката? — спросил Николай.
— Тогда сможете искать.
— А сейчас?
— Сейчас не надо спрашивать людей.
— Почему?
Шушан посмотрела на открытую дверь.
— Иногда, когда человек исчезает, дорогу к нему ещё можно найти. Но стоит слишком многим начать звать его, расспрашивать, искать — и дорога путается.
Николай усмехнулся.
— Вы серьёзно предлагаете нам сидеть и ждать?
— Я ничего вам не предлагаю. Вы всё равно сделаете так, как захотите.
Он достал телефон. Елена перехватила его руку.
— Подожди.
— Ты тоже в это веришь?
Она не ответила сразу.
— Я не знаю. Но если есть хотя бы малейшая вероятность...
Николай долго смотрел на жену, затем убрал телефон в карман.
— До заката. И ни минутой больше.
Шушан кивнула.
— Этого достаточно.
Ожидание оказалось страшнее поисков. Пока человек что-то делает, ему кажется, что происходящее хотя бы немного подчиняется его воле: можно открыть шкаф, заглянуть за дверь, позвонить знакомым, пройти улицу, снова проверить комнаты. Всё это может оказаться бесполезным, но руки заняты и сознанию легче переносить страх. Теперь им было запрещено именно это.
Елена ходила по дому, словно Сирануш могла обнаружиться между старым буфетом и кухонным столом. Поправила занавеску, сложила оставленное на кресле вязание, закрыла сахарницу и надолго остановилась возле чашки, из которой мать, видимо, пила утром кофе. На дне оставался тёмный след.
— Она была здесь.
— Понятно, что была, — отозвался Николай.
— Нет, я не об этом. Мама никогда не оставляет чашку грязной.
Эта маленькая подробность почему-то испугала Анну сильнее распахнутой двери. Она представила бабушку утром: Сирануш наливает кофе, садится, возможно, отламывает кусочек хлеба, думает о чём-то своём. А потом происходит нечто, заставляющее её подняться и уйти, не допив кофе, не закрыв дом, не взяв сумку. Что могло заставить Сирануш забыть всё, чему она сама учила остальных?
Анна тихо вышла во двор. Шушан сидела на скамейке под старым орехом, положив руки на палку и закрыв глаза. Когда девочка приблизилась, старуха сказала:
— Ты слишком громко думаешь.
Анна остановилась.
— Так нельзя.
— Что нельзя?
— Слышать мысли.
Шушан открыла глаза.
— Я их и не слышу.
— Тогда откуда знаете?
— Потому что ты похожа на человека, который разговаривает сам с собой, только рта не открывает.
Анна подумала и села рядом. Над двором лениво двигались виноградные листья, сквозь них просачивался солнечный свет, оставляя на земле дрожащие пятна. С улицы тянуло дымом и чем-то жареным, соседка звала ребёнка домой, далеко лаяла собака. Мир совершенно не замечал, что исчезла Сирануш, и Анне это казалось несправедливым.
— Вы правда умерли?
Шушан улыбнулась.
— Хороший вопрос.
— Мама сказала, бабушка была на ваших похоронах.
— Была.
— Тогда как вы здесь?
— А ты как думаешь?
Анна серьёзно задумалась.
— Может быть, хоронили не вас. Или бабушка ошиблась. Или вы близнецы.
Шушан рассмеялась; смех у неё оказался неожиданно молодым.
— Нет.
— Тогда вы просто не хотите отвечать.
— Вот это уже ближе к правде.
— Почему все взрослые всё время что-то скрывают?
Старуха некоторое время смотрела на неё.
— Потому что взрослые почему-то считают молчание разновидностью защиты.
— Оно защищает?
— Иногда.