Айлин – Кольцо памяти (страница 10)

И многое из того, за что Саарназ потом будут звать кремнём, несгибаемой, — заложила в неё не родная мягкая мать, а вот эта жёсткая старуха. Сатеник научила её держать дом железной рукой, не давать слабины, не показывать усталости, спрашивать с себя строже, чем с других. Мать дала Саарназ сердце и буквы. Свекровь дала хребет хозяйки. И обе были нужны, чтоб вышла та Саарназ, какую узнает потом весь город.

Умерла Сатеник годы спустя — старой, на руках у той самой невестки, которую когда-то щупала, как тёлку. Перед смертью, уже еле слыша себя, она поманила Саарназ, и та наклонилась к ней.

— Хорошая ты хозяйка вышла, — проговорила Сатеник. — Лучше меня. Я спокойна за дом.

И это было всё, что она сказала на прощание. Но Саарназ знала цену этим словам. Для Сатеник, не умевшей говорить «люблю», не знавшей нежных слов, это «я спокойна за дом» и было — люблю. Высшая похвала, какую старуха могла дать. Она передавала дом в руки, которым доверяла, — и уходила спокойно.

Саарназ закрыла ей глаза и долго сидела рядом, и плакала — по свекрови, которую первый год ненавидела, а потом полюбила той трудной любовью, какой любят учителя, ломавшего тебя для твоего же блага.

Севак оказался не худший муж — а со временем Саарназ поняла, что и вовсе хороший, и что повезло ей так, как редко везло девушкам, которых выдавали вслепую. Иную выдавали за пьяницу, за драчуна, за старика, за дурака, и она маялась с ним весь век. А ей достался Севак.

Поначалу он с ней почти не говорил. Не оттого, что не хотел, — оттого, что не умел и не приучен был: мужчине не полагалось любезничать с женой при людях, это считалось бабством, слабостью, и над таким мужем посмеивались. И Севак при матери, при чужих, при работниках был с молодой женой сух и краток, как со всеми. Но Саарназ скоро приметила, что наедине, когда никто не видел, он другой.

В тот самый день, когда она осела у колодца, рядом случился не кто-нибудь — он. Чинил что-то в сарае поблизости и услышал, как загремело упавшее ведро. Подбежал, увидел жену на земле — и Саарназ, уже теряя сознание, успела заметить его лицо: испуганное, растерянное, совсем мальчишеское, не такое, каким он бывал на людях. Он подхватил её, поднял на руки — она была лёгкая — и понёс в дом, и руки у него, она почувствовала, дрожали.

Когда она очнулась на лавке и увидела его рядом, первое, что она сказала, было не о себе:

— Не говори матери, что я воду не дотаскала. Заругает.

Севак посмотрел на неё — долго, странно — и сказал:

— Дура. При чём тут вода.

И всё. Больше ничего. Но в этом «дура, при чём тут вода» было больше любви, заботы, страха за неё, чем в иных длинных и красивых речах, какие говорят в книгах. Саарназ поняла в тот миг: этот человек её не обидит. И не ошиблась. Сорок с лишним лет он её не обижал — а это, что бы там ни говорили про любовь, и есть главное, на чём стоит долгий брак.

Любви, какую рисуют в песнях, между ними, может, и не было — той, что с первого взгляда, с замиранием сердца. Откуда ей взяться, если они и виделись до свадьбы один раз? Но выросло другое, что крепче и долговечнее песенной любви: уважение, привычка, надёжность, и та тихая нежность, что копится между двумя людьми, которые много лет тянут вместе один воз и ни разу друг друга не подвели. Севак знал, что Саарназ его не осрамит, не выдаст, удержит дом в любой беде. Саарназ знала, что Севак её не ударит, не пропьёт хозяйство, не приведёт в дом другую. На этом знании, прочном, как камень, и стоял их брак.

Первые годы в доме Севака сложились у Саарназ из круга, который повторялся, не меняясь, как повторяется год за годом: весна, лето, осень, зима, и снова весна, и в каждом времени — своя работа, и не было такого месяца, чтоб руки оставались праздны.

Весной, едва сходил снег и земля отпускала, начиналось самое спешное — пахота и сев, потому что весенний день, как говорили старики, год кормит, и упустить его было нельзя. Пахали на быках, тяжёлым деревянным плугом с железным лемехом, и за плугом шёл мужчина, а женщины следом — разбивали комья, выбирали камни, сеяли. Тогда же обрезали виноградник. Лозы стояли на южном скате ровными рядами, старые, корявые, и за зиму их надо было обрезать так, чтоб дали ягоду, а не ушли в лист, — и этому Саарназ учила Сатеник, водя её меж рядов и показывая узловатым пальцем: эту почку оставь, эту срежь, эту оставь. Саарназ запоминала с одного раза — память у неё была цепкая, та же, что когда-то ловила буквы через лучину. К третьей весне она резала лозу не хуже свекрови, а к пятой — лучше, и Сатеник, поглядев на её работу, ворчала, что, мол, ничего, руки откуда надо растут, — и это была похвала. А ещё весна была голодная пора, перезимок: старые запасы подъедены, нового ещё нет, и тянули на остатках, на первой зелени — крапиве, щавеле, диких травах, которые баба знала наперечёт, какая съедобна, какая нет, и которыми перебивались до нового хлеба.

Летом работа шла от зари до зари, без роздыха. Огород — прополка, поливка по бороздам, в которые отводили воду из арыка, и каждый помнил свой черёд на воду, и за воду в засуху случались и ссоры, и драки, потому что вода летом дороже хлеба. Сенокос — мужчины косили, бабы вязали за ними, гребли, метали стога, и работали в самый жар, обливаясь потом, потому что сено надо взять, пока стоит вёдро, упустишь день дождя — сгниёт. И тут же поспевали первые овощи, фрукты, и начиналась заготовка впрок, которая не кончалась до глубокой осени: сушили, солили, мочили, вялили — потому что зима длинна, а запасти надо на всю большую семью, и хозяйка, не запасшая летом, обрекала своих на голодную весну.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.