Айлин – Чужая жизнь (страница 6)

— А отец? — спрашивает она.

— Что отец?

— Вы сказали: если это врождённое, то это от неё. — Она смотрит на меня. — Почему от неё?

Я открываю рот.

И вижу под столом узкое тёплое место между стеной и табуретом. И человека, который двадцать лет каждый вечер уходил на кухню от жены и дочери, стелил газету и три часа молча паял, потому что это было единственное место в мире, где ему было не громко.

Который не смотрел в глаза.

Который не мог поддержать разговор дольше минуты.

Который никогда никого не обнимал.

Который держал в доме сто восемьдесят радиодеталей, разложенных по спичечным коробкам, подписанным одинаковым печатным почерком.

Который был счастлив только тогда, когда чинил.

— Господи, — говорю я.

— Что?

— Он тоже.

Я смотрю на Марину Сергеевну, и у меня, наверное, безумное лицо.

— Они оба, — говорю я. — Они оба, Марина Сергеевна. Они нашли друг друга. Два человека, которые не умели говорить, и они прожили вместе двадцать четыре года и ни разу не поссорились, ни разу, я не помню ни одной ссоры, — потому что они молчали, и обоим было хорошо, и обоим было тихо. Они и меня родили, наверное, молча.

Я смеюсь. Это ужасный звук, я слышу его со стороны.

— А потом родилась я, — говорю я, — и стала выть от бирок. И они не знали, что со мной делать. Не потому, что не понимали. Потому что понимали слишком хорошо, и у них не было слова, и они решили, что просто такая семья, просто такая жизнь, надо терпеть и мыть посуду.

Я замолкаю.

— Их некому было спросить, — говорю я. — Тысяча девятьсот семьдесят шестой год. Кого им было спросить?

Марина Сергеевна долго молчит.

— Ольга, — говорит она. — Вы понимаете, что вы сейчас сделали?

— Нет.

— Вы пришли сюда, чтобы предъявить матери. — Пауза. — А вместо этого впервые в жизни описали свою семью изнутри. Не как приговор. Как факт.

Я иду домой пешком.

Мне не хочется в метро, мне вообще ничего не хочется, у меня внутри пусто и звонко, как в комнате, из которой вынесли мебель.

По дороге я захожу в хозяйственный.

Я не знаю зачем. Я стою в отделе с инструментами, и там висят паяльники, обычные, ЭПСН, сорок ватт, точно такие, и я беру один и держу в руке.

Продавщица говорит: вам помочь?

— Нет, — говорю я. — Спасибо.

Я кладу его обратно.

Я выхожу на улицу, и там апрель, и капает с карниза, по три капли и пауза, и я иду, и вдруг понимаю, что плачу, — прямо на улице, у всех на виду, чего я не делала никогда в жизни.

Я плачу не о матери.

Я плачу о человеке, который двадцать лет сидел спиной к своей семье и был счастлив только под лампой, с паяльником, и умер в заводской столовой, так и не узнав про себя ни одного слова.

И о девочке, которая сидела у него под столом и держала обеими руками отвёртку.

Дома я открываю кладовку.

Коробка стоит там, где стояла шесть лет, — за пылесосом, придавленная стопкой старых журналов, обычная картонная коробка из-под чего-то.

Я сажусь на пол в кладовке, прямо в пальто, и притягиваю её к себе.

И вдруг понимаю, что всё это время думала, будто разбираю мать.

А там ведь и он.

МЕЖДУ СЕССИЯМИ. КОРОБКА

Коробка стоит в кладовке шесть лет.

Я не открывала её не потому, что мне тяжело. Мне не тяжело — вот в чём дело, вот в чём я всегда себя и подозревала. Я не открывала, потому что не понимала, зачем. Там документы. Документы нужны, когда что-то оформляют, а всё, что нужно было оформить, оформили в первый год: квартиру продали, деньги разделили с двоюродной сестрой, бумаги подписали в нотариальной конторе за двадцать минут.

Я помню только, что там очень громко тикали часы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.