Айлин – Бездна под ногами (страница 3)

Я не желала им смерти. Господи, я даже толком не знала Свету, перекинулась с ней за все годы парой слов. Я ничего не делала — не насылала, не проклинала, не хотела. Я просто увидела и сказала. Но легче от этого не становилось ни на грамм. Наоборот: если бы я что-то сделала, я могла бы перестать это делать. А как перестать видеть?

С того дня я по-настоящему испугалась своего дара — хотя слова «дар» тогда ещё не знала, называла это про себя просто «оно». Я решила: больше никогда. Никогда не говорить вслух того, что приходит из колодца. Держать крышку закрытой, чего бы это ни стоило. Пусть лучше меня считают молчаливой и странной, чем я ещё раз произнесу приговор живому человеку.

Эту клятву я держала много лет. Почти всю жизнь. Срывалась редко — и каждый раз потом расплачивалась.

А про Гришу и Кирилла я тогда не думала вовсе. Гриша посмеялся и забыл, наверное. Я и сама почти забыла его наглую ухмылку у крыльца — забыла на долгие годы, до того самого дня, когда он, постаревший и больной, ввалится в моё отделение и будет буянить, требуя заведующую. Но это случится ещё нескоро, и я тогда не знала, что мои собственные слова, сказанные восемнадцатилетней дурочкой у школьного крыльца, дотянутся через всю жизнь и сбудутся до последней буквы — и про вдовство, и про двоих детей, и про Гришин звонок.

Жизнь вообще терпелива. Она не спорит с пророчеством. Она просто ждёт своего часа и делает, как было сказано.

Тогда же, тем августом, мне предстояло другое чудо — поменьше, но тоже из тех, что я не могла себе объяснить. Мне предстояло поступить в медицинский. Без денег, без связей, без всякой разумной надежды. Просто потому, что я знала: поступлю. Так же твёрдо, спокойно и необъяснимо, как знала про маршрутку.

Глава 4. Билет сам меня выбрал

Никто не верил, что я поступлю. И меньше всех — моя мама.

— На что ты рассчитываешь, Марина? — спросила она в тот вечер, когда я объявила, что подаю документы в медицинский. Она резала на ужин хлеб, и нож двигался ровно, не сбиваясь, будто разговор её совсем не касался. — Денег на учёбу у нас нет. Ты же понимаешь. Значит, или ты поступаешь на бюджет, или идёшь работать. Третьего нет.

Это была не угроза и не упрёк — просто констатация, как сводка погоды. В медицинский на бюджет брали единицы, нужно было набрать почти максимум, и мама это знала не хуже меня. Она не отговаривала — она просто заранее снимала с себя ответственность за исход, чтобы потом, когда я провалюсь, не оказаться виноватой. Я выучила этот её приём ещё в детстве: не обнадёживать, не вкладываться, держать дистанцию даже от собственной дочери. Так ей было спокойнее. А может, она и правда меня немного боялась — как боялись все.

Я хорошо училась, но не блестяще. По-честному, если считать на баллы и проценты, шансов у меня было мало. И всё же я не волновалась. Совсем. Я просто знала, что поступлю, — тем же спокойным, необъяснимым знанием, каким знала про маршрутку. Только на этот раз знание было светлым, и я позволила себе ему довериться.

— Я поступлю, мам, — сказала я. — На бюджет. Не переживай.

Она подняла на меня глаза — те самые, в которых всегда стояла лёгкая опаска, — и ничего не ответила. Только покачала головой и вернулась к хлебу.

В день экзамена в институте было не протолкнуться. Огромный вестибюль, лестницы, толпы абитуриентов с родителями, гул, нервный смех, запах валерьянки и потных ладоней. Все волновались — кто-то зубрил на ходу, шевеля губами, кто-то застыл у окна с белым лицом, кто-то в сотый раз перекладывал ручки в пенале. А я стояла в стороне и чувствовала странное спокойствие посреди этого моря страха. Будто я пришла не сдавать, а получать то, что мне и так причитается.

Нас завели в большую аудиторию амфитеатром. Гул не стихал, пока не вошли экзаменаторы — трое, строгие, в годах, — и тогда разом наступила та особенная экзаменационная тишина, в которой слышно, как скрипит чьё-то перо. Секретарь — немолодая женщина с усталым лицом — пошла по рядам со стопкой билетов, предлагая каждому вытянуть любой.

Когда она поравнялась со мной, случилось вот что. Из её стопки выскользнул один билет, спланировал на пол, и она, не заметив, наступила на него каблуком. Я наклонилась и подняла его.

— Ой, давайте заменю, он же на полу был, — спохватилась секретарь, протягивая руку к стопке.

— Не надо, — сказала я, разглаживая помятый листок. — Оставьте. Он сам меня выбрал.

Она посмотрела на меня удивлённо — так смотрели на меня всю жизнь, я давно перестала это замечать, — но спорить не стала. Пожала плечами и пошла дальше.

Билет оказался прост, будто его и правда подбирали под меня. Все три вопроса я знала назубок — не вызубрила, а понимала, чувствовала, как чувствуешь устройство собственной руки. Я писала подробно, с примерами, не торопясь, и вышла из аудитории с тем редким ощущением полной правоты, которое бывает, когда сделал ровно то, для чего рождён.

Списки вывешивали через неделю. Мама напомнила мне об этом утром, собираясь на работу:

— Сегодня же списки. Съездила бы, узнала, поступила или нет. Надо уже определяться с твоим будущим, не маленькая.

— Я знаю, что поступила, — ответила я, намазывая маслом хлеб. — Меня зачислили, первая группа. Поеду попозже, когда расписание вывесят, чтобы зря не мотаться.

Мама замерла с сумкой в руке. Посмотрела на меня долгим, нехорошим взглядом — не злым, а каким-то усталым, будто я в очередной раз подтвердила то, с чем она давно смирилась и от чего ей всё равно было не по себе.

— Ты порой меня пугаешь, Марина, — сказала она тихо. — Не пойму, откуда в тебе это. Ладно. Заеду после работы, сама посмотрю.

И заехала. И увидела мою фамилию в списках зачисленных, в первой группе, — ровно там, где я и сказала. Вечером она вернулась молчаливая, повесила пальто, прошла на кухню. Ничего не спросила, ничего не сказала про списки. Только за ужином, не глядя на меня, обронила:

— Поздравляю. Будешь врачом.

И всё. Ни объятий, ни радости, ни хотя бы простого человеческого «молодец, дочка, я в тебя верила». Да она и не верила. В том-то и дело.

Я не виню её — теперь, спустя жизнь, не виню. Я понимаю, что значит растить ребёнка, который знает то, чего знать не должен; который говорит вещи, от которых стынет кровь; на которого оборачиваются на улице и которого сторонятся соседи. Я была для мамы не радостью, а загадкой и тревогой. Не хулиганкой — я не дралась, не врала, не приносила двоек, — а кем-то похуже: непонятной. С хулиганкой хоть ясно, что делать. А что делать с дочерью, которая предсказывает смерть и поступает в институт «потому что знала», — этого не написано ни в одной книжке для родителей.

Так я и росла рядом с ней — две женщины под одной крышей, вежливые, аккуратные, чужие. Она кормила меня, одевала, исполняла всё, что положено матери, — кроме одного, главного, чего нельзя исполнить по обязанности. Она меня не согревала. И я к этому привыкла, как привыкают к сквозняку в старом доме: знаешь, откуда дует, подставляешь спину и живёшь.

Может, потому я так и вцепилась потом в больницу — там я впервые в жизни кому-то понадобилась по-настоящему. Не за оценки, не по обязанности, а просто так: пришёл человек, которому плохо, и я могу сделать, чтобы стало лучше. Для девочки, которую не грели дома, это оказалось сильнее любого лекарства. Сильнее, как я потом пойму, даже самой бездны.

Но до этого было ещё несколько лет учёбы — и первое моё столкновение с тем, что я умею видеть людей насквозь.

Глава 5. Ходячий МРТ

Теория давалась мне тяжело. Все эти таблицы, классификации, латинские названия, которые надо было держать в голове сотнями, — я зубрила их через силу, и они тут же выветривались, будто моя память отказывалась хранить мёртвое. Однокурсники, ровно зубрившие конспекты, обходили меня на коллоквиумах. Я уже привыкла считать себя посредственной студенткой и смирилась: ладно, дотяну на троечки, главное — диплом.

А потом нас впервые пустили к больным.

Я до сих пор помню тот день — терапевтическое отделение, запах хлорки и варёной капусты, длинный коридор с облупленными стенами. Нас, стайку перепуганных третьекурсников в новеньких халатах, привели в палату, и преподаватель указал на пожилого мужчину у окна: вот пациент, кто скажет предварительный диагноз? Все уткнулись в истории болезни, зашуршали страницами. А я просто посмотрела на него — и поняла.

Не прочитала, не вычислила. Поняла, как понимаешь, что человеку холодно или что он вот-вот заплачет. Я увидела его насквозь: где у него болит, что не так с печенью, почему он так бережёт правый бок. Слова сами сложились у меня на языке, и я их произнесла — спокойно, подробно, с тем самым «оно», которое поднималось из колодца, только теперь колодец показывал мне не будущее, а нутро живого человека.

Преподаватель замолчал. Потом переспросил, откуда я это взяла. Я честно сказала: не знаю. Просто вижу.

С того дня и началось. «Ходячий МРТ» — так меня прозвали сначала в шутку, потом всерьёз. Преподаватели устраивали мне проверки: подводили к больному, о котором я заведомо ничего не могла знать, и ждали — попадусь ли, сжульничаю ли, ошибусь. Я не ошибалась. Это их не радовало, а пугало; чем точнее я угадывала, тем настороженнее на меня смотрели. Один доцент, помню, после очередной такой проверки долго молчал, а потом сказал негромко, скорее себе: «Это противоестественно». И был, в общем, прав.