Айлин Лин – Право имею (страница 5)

Адвокат понял, что теряет почву, и ударил в последнее:

— Скажите прямо: не внушил ли вам господин Громов основные доводы против князя Горчакова? Не действует ли он от вашего имени больше, чем вы сами?

— Нет. Господин Громов ведёт, точнее, вёл моё дело как нанятый мной адвокат. Желание вернуть себе свободу принадлежит мне одной.

— А если суд нынче же откажет вам? — быстро спросил Голубев. — Что вы будете делать завтра?

На секунду стало совсем тихо.

— Завтра, — ответила я с достоинством, — я встану утром и буду искать другой законный способ вытащить себя из этой ямы.

— Вопросов более не имею, — поклонился судье Голубев и вернулся на своё место.

Веригин перевёл взгляд на Петра Ильича.

— Сторона просительницы желает задать дополнительные вопросы?

Пётр Ильич поднялся.

— Один, ваше высокородие.

Судья кивнул.

— Александра Николаевна, ответьте суду, для чего вы просите свободы?

— Чтобы самой отвечать за свою жизнь. И чтобы никто больше не мог за моей спиной распоряжаться тем, что оставили мне родители.

— Вопросов нет, — кивнул Пётр Ильич и сел.

Меня отпустили. Я вернулась на место, чувствуя, как подкашиваются ноги.

Веригин оглядел зал.

— Имеются ли у сторон иные заявления перед окончанием исследования дела?

— Имеется, ваше высокородие. Сторона просительницы ходатайствует о допросе попечителя, князя Алексея Дмитриевича Горчакова, по обстоятельствам исполнения им обязанностей в отношении личности и имущества моей доверительницы.

Голубев вскинулся со своего места так, что стул под ним противно вжикнул по полу.

— Протестую! Предмет настоящего заседания — состояние просительницы и основания к сохранению над нею попечения, а не ревизия управления имуществом! Сторона просительницы пытается обратить заседание в проверку счетов, для каковой имеется отдельный порядок.

— Ваше высокородие, — Пётр Ильич даже не повернул головы в сторону оппонента, — попечительство охватывает и личность, и имущество подопечной в одном правовом отношении. Сторона ответчика сама ввела в материалы дела вопрос о лечении моей доверительницы. На том же самом лечении сторона ответчика основывала и свои действия по распоряжению имуществом подопечной, и свои возражения в настоящем заседании. Прошу дозволить представителю просительницы задать попечителю несколько вопросов о том, во что обходилось это попечение и какими средствами покрывалось.

Судья молчал, задумчиво постукивая карандашом по краю стола, затем всё же коротко обронил:

— Допускаю. Князь Горчаков, прошу к кафедре.

В зале заскрипели скамьи — журналисты подались вперёд, я сцепила пальцы под столом так, что они занемели. Горчаков, гордо расправив плечи, поднялся, прошёл к кафедре с видом человека, которому всё происходящее ниже его достоинства.

Пётр Ильич развернулся так, чтобы видеть и судью, и князя.

— Ваше сиятельство, каков был размер ежемесячного содержания моей доверительницы в лечебнице доктора Штейна?

— По счетам доктора, двести рублей в месяц.

— Двести. Чем подтверждается эта сумма?

— Я платил наличными, по договорённости с Карлом Ивановичем.

— То есть документального подтверждения у вас нет.

— Карл Иванович человек чести, — холодно отчеканил князь. — Расписок я с него не требовал.

Пётр Ильич чуть склонил голову к плечу:

— Что входило в эти двести рублей в месяц?

— Палата, питание, уход, лекарства и, естественно, наблюдение врача.

— Палата была отдельной?

— Да! — возмущённо фыркнул князь.

Мой поверенный взял со стола один из документов.

— Описание этой комнаты приобщено к делу со слов самой моей доверительницы и со слов свидетельницы Фроловой, давшей сегодня показания: узкая железная кровать, тюфяк ватный тонкий, одеяло шерстяное ветхое; стол, стул, ванна и ведро. Окно с решёткой, без занавеси. Никакого отопления и ковра, никакого умывальника, только кувшин с холодной водой. Это палата за двести рублей в месяц, ваше сиятельство?

Голубев подался вперёд, но Веригин его остановил строгим взором.

— В эту комнату я не входил, — наконец ответил Горчаков, а я едва удержала возмущение, лжёт, как дышит. — Что мне говаривал Карл Иванович, тем и довольствовался.

— Не входили, говорите… Что же, далее питание. По свидетельству Фроловой, каша на воде, хлеб, чай без сахара. Тот же стол, что у остальных пациентов, без всякой надбавки. Это питание за двести рублей в месяц?

— Значит, так надо было для лечения, — не дрогнул Горчаков. — Я полностью доверял доктору Штейну.

— Это, простите, я уже слышал. Лекарства. По скорбному листу применялась настойка лауданума. Даже при весьма обильном употреблении расход её не мог объяснить двухсот рублей в месяц.

В зале зафыркали. Веригин коротко стукнул карандашом по столу, восстанавливая тишину.

— Что вы от меня хотите? — процедил князь. — Я платил доктору общую сумму. Как Карл Иванович её делил, не моё дело.

— Тогда позвольте подвести итог за вас. Реальная стоимость содержания моей доверительницы в этой лечебнице, по самому щедрому подсчёту, не превышала шестидесяти-восьмидесяти рублей в месяц. За четыре месяца это не более трёхсот двадцати рублей. Вы же утверждаете, что выплатили доктору Штейну восемьсот. Куда ушла разница в четыреста восемьдесят рублей?

— Если доктор Штейн назначал собственные надбавки на лекарства, оборудование или особый уход, мне об этом известно не было.

— Не было известно, — медленно повторил Громов-младший. — Принимаю ваш ответ, ваше сиятельство. Перейдём к доходам моей доверительницы, — и положил перед собой второй лист. — Доходный дом на Литейном проспекте приносит четыре тысячи рублей чистого годового дохода. Сведения подтверждаются реестром аренд, копию я представил суду перед началом заседания, прошу приобщить.

Судья молча кивнул.

— За четыре месяца, в течение коих моя доверительница содержалась в лечебнице доктора Штейна, дом дал ей не менее тысячи трёхсот рублей чистого дохода. Даже если принять Ваши слова о восьмистах рублях, будто бы выплаченных доктору Штейну, остаётся не менее пятисот рублей только с одного Литейного дома. Куда были израсходованы эти деньги?

— На содержание подопечной, на расходы по её делам и иные необходимые издержки. У меня, как попечителя, есть расходы, не сводящиеся к одной лечебнице.

— На пятьсот рублей за четыре месяца, ваше сиятельство? У моей доверительницы за этот период не велось ни одного дела, кроме её собственного помещения в лечебницу.

Горчаков молчал.

— Я задал вопрос.

— Не помню в подробностях, — наконец процедил тот. — Если Вам угодно, представлю отчёт.

— Вот к этому я и подвожу, ваше сиятельство, — Пётр Ильич резко приблизился к кафедре, и я увидела, как Горчаков сделал невольный шаг назад. — По положению об опеке, попечитель обязан подавать в дворянскую опеку отчёт о доходах подопечной и о расходах по её содержанию ежеквартально. С момента утверждения вас попечителем, ваше сиятельство, прошло восемнадцать месяцев. Должно быть подано пять отчётов. Сколько из них Вами подано?

— Я был занят делами…

— Сколько подано, ваше сиятельство?

— Два, — наконец проговорил Горчаков, сжав ладони в кулаки.

Зрители сидели едва дыша, боясь что-то пропустить.

— Всего два отчёта в дворянскую опеку за восемнадцать месяцев попечительства, — повторил Громов-младший, не повышая голоса и повернулся к Веригину. — Ваше высокородие, ходатайствую о приобщении к делу справки, полученной мною из дворянской опеки Санкт-Петербургской губернии накануне настоящего заседания. Справка подтверждает, что за весь период попечительства князя Горчакова отчётов от него в опеку было всего два. Бумага со мной.

— Приобщить, — обронил судья и сделал пометку у себя в деле.

Пётр Ильич снова посмотрел на князя.

— Последний вопрос, ваше сиятельство. Считаете ли Вы, что попечитель, в распоряжении которого находились доходы подопечной на сумму, по самой скромной оценке, превышающую пять тысяч рублей, и который за полтора года подал в опеку всего два отчёта о расходовании этих средств, надлежащим образом исполнял свои обязанности по отношению к ней?