Айлин Лин – Право имею (страница 4)

— Да.

— Помнили себя?

— Да.

— И всё же не считаете, что могли нуждаться в наблюдении?

— В покое — определённо да. В человеческом уходе — тоже да. Но не в том, чтобы меня объявили сумасшедшей и подвергли, скажу прямо, издевательствам.

Судья помолчал, что-то прикидывая, после опустил глаза на лежавшие перед ним бумаги.

— Вы узнаёте князя Горчакова? — вдруг спросил он, не поднимая головы.

— Разумеется.

— Кем он вам приходится?

— Дядей. Он двоюродный брат моей покойной матери.

— Вы его боитесь?

Вопрос был задан так просто, что я даже несколько растерялась в первое мгновение.

— Да, — ответила честно.

Зрители одновременно ахнули.

— По какой причине?

— Потому что там, где ему нужна власть, он умеет быть весьма жесток. Как и его сын, кузен Андрей, убивший Огонька.

Народ зашептался, зароптал, начал осуждающе коситься и шикать на Горчакова, впрочем, тот никак на них не отреагировал.

— Вы боитесь князя Горчакова вследствие его поступков, или вследствие общего недоверия ко всем окружающим?

Вот тут я поняла, зачем он спрашивает: проверял, уловлю ли я разницу.

— Первое, — ответила я. — И основания у меня имеются.

Судья положил карандаш.

— Хорошо. Теперь скажите: читаете ли вы?

— Да.

— Что читали в последние недели?

— Свод законов. Судебные уставы. Бумаги по моему делу, ещё переписку покойного отца и часть его записей.

— Пишете ли вы письма? — продолжал судья.

— Да.

— Ведёте ли счёт деньгам?

— Веду.

— Знаете ли вы, какое имущество состоит за вами?

— Да.

— Понимаете ли вы, что значит отзыв иска?

— Да. Это значит отказаться от нынешнего требования и оставить всё как есть.

— А чего это будет стоить вам?

— Свободы.

«И, вероятно, жизни тоже», — но этого я вслух не сказала.

Веригин помолчал, не мигая сверля меня карими глазами, потом повернулся к Голубеву:

— Сторона попечителя желает задать свои вопросы?

Аркадий Семёнович кивнул, вышел из-за стола, подошёл ко мне и спросил:

— Александра Николаевна, верно ли, что после смерти родителей вы сделались замкнуты и избегали общества?

— Да.

— Верно ли, что подолгу сидели одна, не желая никого видеть?

— Да.

— Верно ли, что смерть вашей служанки Фёклы, а затем гибель любимой птицы привели вас в состояние крайнего потрясения?

— Да.

— И после этого приступы плача и страха стали чаще и продолжительнее?

— Да, — я едва совладала с голосом, чтобы он не дрогнул.

— Не приходило ли вам тогда в голову, что все вокруг желают вам зла?

— Приходило. Но зла мне желали далеко не все.

По залу кто-то тихо прыснул, Голубев сделал вид, будто не заметил.

— Хорошо. Тогда скажите: когда именно вам впервые пришла мысль, что князь Горчаков хочет вас обобрать?

— Не обобрать, а воспользоваться моим положением и моим имуществом в свою пользу, — легко поправила я.

— Это уточнение не меняет существа. Когда впервые?

— После нескольких разговоров, которые я невольно услышала, и после странностей в бумагах.

— В бумагах? — насмешливо переспросил он. — Вы в ту пору, если верить вам же, были потрясённой потерями барышней. Каким образом вы тогда смогли самостоятельно разобраться в документах?

— Потому что я не была глупа и не была без памяти.

Улыбка на лице Голубева не изменилась, но стала жёстче.

— Верно ли, что после побега из лечебницы вы скрывались под чужим именем?

— Верно.

— Не находите ли вы сами, что подобное поведение для молодой женщины вашего круга скорее говорит о расстроенном уме, нежели о рассудительности?

— Нет, — пожала плечами я.

— Почему же?

— Потому что я не желала вернуться туда, где вероятность окоченеть в ледяных ваннах до смерти весьма высока.

— Иными словами, вы признаёте, что были в состоянии крайнего страха и действовали под его влиянием?

— Я признаю, что боялась. Но, повторюсь, страх не равен безумию.