Айлин Лин – Графиня Оболенская. Без права подписи (страница 4)
Горчаков искренне, с облегчением улыбнулся. Именно такого ответа он и ждал.
– Разумеется, душа моя. У тебя целая неделя, чтобы проститься с теми, кто тебе здесь помогал.
Я покорно моргнула и опустила взгляд. Роль покладистой воспитанницы далась без труда, достаточно было вспомнить, как прежняя Саша смотрела на дядю: снизу вверх, с бесконечным доверием.
– Там тоже неплохо, я позабочусь, чтобы лечили не хуже, чем здесь. Пойми, нужно экономить, твой отец, Николай Александрович, при всём моём уважении к его памяти, был инженером, а не коммерсантом, – произнёс дядя с мягкой укоризной. – Акции Волжско-Камского строительного товарищества, в которые он вложил значительную часть капитала, обесценились ещё в девяносто первом, ты, верно, помнишь, тогда были неурожай и затишье во всём строительном деле. Казна выкупила дороги по своей цене, а не по той, за которую брали бумаги. Что осталось я постарался сберечь. Покровское держится только на том, что я не сплю ночами.
– Благодарю, дядюшка, – пролепетала я. – Ты всегда знал, как будет для меня лучше, да и разумеешь больше моего.
– Вот и умница! – просиял он и его эмоции были не притворными. – Ты только поправляйся, а я всё улажу. Тебе нужно ещё несколько месяцев, чтобы окончательно выздороветь.
Да-да, несколько месяцев. Достаточно, чтобы выпотрошить имение до нитки, а племянницу оставить голой, когда и если она наконец выйдет из стен Пряжки. Впрочем, «если» здесь было ключевым словом. Прежнюю Сашу залечили до смерти, девушка отошла так тихо, что никто и не заметил. В момент, когда её сердце остановилось, подселили меня, и оно забилось вновь.
Дядя, не спеша, поднялся, одёрнул безупречные манжеты, на которых блеснули золотые запонки.
– Отдыхай, душа моя. Я заеду через неделю.
Наклонился и коснулся губами моего лба. Тело привычно приняло его поцелуй, даже чуть потянулось навстречу.
– Дядюшка, – окликнула тихо, когда он уже взялся за дверную ручку. – Можно передать мне книги? Здесь только «Жития святых», а я… мне бы что-нибудь… – я замялась, подбирая слова, уместные для двадцатилетней послушной барышни, – что-нибудь для развлечения.
Он снисходительно улыбнулся.
– Непременно, Сашенька. Передам через Штейна.
Дверь закрылась, лязгнул засов. Шаги Алексея Дмитриевича всё удалялись по коридору. Я же сидела, едва дыша, стараясь не сорваться на отчаянный крик. Александра была немногим младше моего сына, и её вот так легко упекли в психушку, чтобы избавиться и заполучить чужое наследство. Это неправильно и подло. Что же, если Саша не могла ответить в силу возраста и простодушия, то я совсем не такая…
Медленно разжав кулаки, посмотрела на красные полумесяцы от ногтей, отпечатавшиеся на внутренней стороне ладоней, и зло усмехнулась.
***
Через год мне двадцать один и дядина опека кончится. Но душевнобольную можно держать под попечительством бессрочно, и я была уверена, что именно на это дядя и рассчитывает.
Чужих обрывочных воспоминаний было много, но я терпеливо перебирала их, откладывая непонятные в сторону, чтобы вернуться к ним попозже.
Одно из множества приглянулось мне особенно: кабинет отца в доходном доме на Литейном, второй этаж, дверь с медной табличкой: «Н. А. Оболенский, инженеръ-путеецъ». Просторное помещение, пропахшее табаком и чернилами, на стенах чертежи и карта железных дорог с паутиной синих линий. В тот ясный день Саша приехала навестить отца, привезла его любимые слоёные булочки с заварным кремом из кондитерской Берена на Невском.
Отец был не в духе. Хмурый, осунувшийся, непохожий на себя. Нервно перебирал бумаги на столе, то и дело вставал, подходил к окну и глядел на улицу, словно ожидал кого-то, а тот всё не приходил. Александра тогда спросила: «Папенька, что с тобой?». Он отмахнулся: «Пустое, дело одно не ладится». Потом вдруг резко, как будто приняв какое-то решение, повернулся к чугунному сейфу в углу кабинета. Набрал комбинацию, открыл тяжёлую дверцу, переложил что-то внутри. Закрыл.
«Сашенька», – заговорил он негромко, не оборачиваясь.
«Да, папенька?»
«Запомни. Код от сейфа дата, когда я подарил тебе Огонька».
Саша растерялась: «Зачем ты мне это говоришь?»
Он наконец обернулся, медленно подошёл к дочери, взял её за плечи и поцеловал в макушку. При этом руки у него слегка подрагивали.
«Там три тысячи, кое-какие бумаги. И обещай, что никому не скажешь».
Саша пообещала, так ничего и не поняв. Они выпили чай с булочками, поговорили о погоде, и она уехала. А на следующий день родителей не стало…
Воспоминание оборвалось, как плёнка, слетевшая с катушки. Папа и мама погибли, их экипаж опрокинулся на мосту.
Отец поменял код на сейфе за день до своей смерти. И хотел, чтобы комбинацию знала только его дочь…
До вечера я пролежала на кровати, глядя в потолок и перебирая всё, что удалось вытянуть из памяти тела. Обрывки складывались в пока неполную картину.
После смерти родителей попечителем назначили дядю. Алексей Дмитриевич подсовывал Александре бумаги, порой практически пустой лист, и она послушно их подписывала. Потом что-то пошло не так, и она оказалась в лечебнице Штейна.
Вспомнить, что именно пошло не так, я, как ни силилась, так и не смогла.
А еще перед глазами часто возникал образ Матрёны Ильиничны, няньки Саши, которая оберегала девушку до тех пор, пока дядя не решил её рассчитать. Тогда Саша впервые не согласилась, но попечитель на уговоры не поддался и выставил няньку за порог. Мотя плакала в передней, обнимала Сашу и клялась, что никуда не денется, что будет в Петербурге, что, ежели что, она на Васильевском, у кумы Степаниды, где её всегда можно найти.
Мотя была из первых, кого дядя удалил из жизни племянницы. Затем сменил всех старых слуг. Тут меня царапнуло воспоминание о служанке, которая росла вместе с Александрой, вот только я всё никак не могла вспомнить её лицо, и объяснить холод, разлившийся в груди от одной только мысли о ней. Затем перевёз девушку подальше, чтобы она не могла видеться с подругами и претендентом на её руку и сердце…
Кое-как собрав разрозненные кусочки во что-то цельное, я смогла подвести небольшой итог: снаружи, где-то в этом огромном незнакомом городе, есть человек, готовый принять меня, не задавая лишних вопросов. А это уже большое подспорье.
***
Вечером вместо Дуняши пришла другая служанка, совсем юная, лет пятнадцати, не больше. Неприметная, как воробушек, с тощей косичкой, выбившейся из-под чепца, и без конца мельтешившими руками. Она поставила поднос на тумбочку, расплескав чай, и уставилась на меня с нескрываемым любопытством, но вскоре опомнилась и, опустив глаза в пол, смущённо потупилась.
– Как тебя зовут?
– Глаша, – пискнули в ответ.
– А Дуняша где? – спросила я, без враждебности разглядывая девочку.
– Захворала, – тут же вскинула голову собеседница. – Я вместо неё покуда. Жар совсем одолел бедняжку. После полудня как слегла, так и не встала больше. Кухарка говорит, ежели до завтра не поправится, Карл Иванович велят рассчитать.
– Получается, Карл Иванович о ней ещё не знает?
– Пока нет, – девочка быстро глянула на дверь. – Марфа Семёновна пока не сказывала, жалеет её. Она всех нас жалеет.
Я кивнула и села за стол. Глаша дождалась, когда я поем, после чего собрала посуду и ушла, тихо прикрыв за собой дверь. Впрочем, засов лязгнул привычно громко.
Пересев на кровать, я уставилась на огонёк керосиновой лампы, которую Глаша забыла взять с собой, мне на радость.
Дуняшу было искренне жаль, но сейчас я ничем не могла ей помочь. Досадливо покачав головой, вернулась мыслями к отцовскому сейфу.
После гибели Оболенского дядя наверняка прибрал к рукам всё, что не приколочено. А вот залезть в сейф он навряд ли смог. Кроме каких-то бумаг, в нём лежали три тысячи рублей. Судя по тому, что шесть рублей – это месячное жалование сиделки, отец сберёг для меня целое состояние. Этой суммы хватит, чтобы снять квартиру и открыть дело. На них я спокойно проживу год-другой, пока не встану на ноги.
Вот только, чтобы их забрать, сначала нужно отсюда выйти.
Бежать самой без посторонней помощи невозможно. Ждать, пока дядя сам меня выпустит, несусветная глупость. Я попыталась сдружиться с Дуняшей, чтобы она стала моим ключиком к свободе, но, увы, не вышло…
Остался Штейн.
Доктор виделся мне продажным человеком. А значит, его можно переманить на свою сторону.
Покровское дядя заложит и без меня. Меня он будет держать взаперти ровно столько, сколько нужно. А потом? Потом я стану обузой. Живая племянница, которая через год достигнет совершеннолетия и заговорит – это проблема.
Хм-м… Итак, доктор нечист на руку, но при этом такие люди редко бывают готовы на всё. У каждого есть черта, за которую он не переступит. Убийство – это уже не мошенничество, это петля.
Отсюда возникает вопрос: достаточно ли Штейн умён, чтобы понимать разницу?
Глава 3
Ночью спала плохо, не только из-за задувавшего в щели окна холодного ветра, но и из-за странного бубнежа справа и пугающего шарканья над головой перемежавшегося хриплыми вскрикиваниями. Мои соседи медленно, но верно, сводили меня с ума.
Под утро забылась тяжёлым, вязким сном. И снилось мне…
Фёкла пришла поздно вечером, когда уже зажгли свечи. Постучала тихо, Саша окликнула, и она вошла.
Выглядела девушка плохо. Осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами и платок повязан низко, почти до бровей. Встала у порога, смяв в руках передник, и молчала.