Айлин Лин – Без права подписи (страница 9)
Обычное утро, которое сейчас казалось мне самым чудесным на свете.
Степанида поставила на стол хлеб и крынку с молоком, устроилась напротив. Старик тоже сел, приступил к завтраку.
Мотя вернулась, когда печь уже вовсю гудела. Вошла в сени, поставила корзину, долго снимала намокший платок.
— На Выборгской сказывают, — начала наконец она, — пожар был ночью. В лечебнице у Штейна-то… Две комнаты дотла выгорели, вместе с жильцами.
Степанида у печи замерла. Ухват так и остался в поднятой руке.
Я поставила кружку на стол.
— Вот и умерла графиня Оболенская.
Огонь в печи уютно потрескивал, а мне хотелось по-дурацки улыбнуться и вообще рассмеяться: Штейн выполнил свою часть сделки!
Няня прошла к столу, опустилась на лавку и уставилась в столешницу. Потом подняла глаза на меня.
— Сашенька… как же теперь?
Я не ответила сразу. Посмотрела в окно, по дороге мимо дома брёл какой-то мужик с мешком на плече, и думала о том, что теперь у меня есть время. Горчаков будет убеждён, что племянница сгорела. Значит, искать не станет.
Сколько у меня этого времени неизвестно, но всяко больше, чем было ещё вчера утром.
Я отпила чай и поймала своё отражение в тёмном стекле. Жгучая брюнетка с серыми глазами. Узнаваемая, даже слишком.
Вот это надо менять в первую очередь.
Перекись водорода в петербургских аптеках уже продавалась, я знала это совершенно точно из какого-то читанного мимоходом текста про историю косметологии: осветление волос перекисью практиковали уже в конце девятнадцатого, сначала в парикмахерских, потом и дома. Жгучую брюнетку за один раз не сделаешь блондинкой, волосы уйдут в рыжину, в тёмный мёд. Но тёмный мёд — это уже не жгучая брюнетка…
Другой цвет волос и иная одежда, и от Александры Оболенской мало что останется. Просто молодая женщина из множества.
Я отвернулась от окна к няне:
— Мотя, скажи, здесь в округе есть парикмахерская?
Она растерянно моргнула, вопрос явно был не тот, которого она ждала.
— Есть, на Седьмой линии. А тебе зачем?
— Хочу перекраситься. В аптеке продают перекись водорода, ею осветлю волосы. Не в белый, но из чёрного уйти можно.
Степанида обернулась от печи:
— В рыжую выйдешь, — коротко заметила она.
— Пусть так, всё лучше, чем сейчас.
Хозяйка дома согласно кивнула, и вернулась к своему занятию.
Мотя поджала губы, но спорить не стала. Она уже поняла, что прежняя Сашенька, которую она нянчила, кормила с ложки и укладывала спать со сказками, выросла в ту, которой сказки давно не нужны. И это её одновременно пугало и, кажется, чуть успокаивало.
— Что же они с тобой сотворили, девочка моя, что ты столь переменилась?
— Пытали, Мотя, убивали меня четыре месяца… Да не вышло, как видишь, и они поплатятся за свои изуверства, даю слово, — хищно оскалилась я, заставив няню вздрогнуть. — Порошок купила для Дуняши? — сменила тему я.
— Да-да, — тут же подскочила она, — сейчас разведу и дам бедняжке.
— Степанида, бумага найдётся? И чернила? — спросила у женщины, пока няня суетилась над больной.
— Найдётся, погодь, принесу.
Я молча кивнула.
Нужно написать письмо, благодаря которому Штейн не станет меня сдавать. Я предполагала, как мыслит доктор: он выждет эти три дня, чтобы получить от меня обещанную сумму, а потом пойдёт к Горчакову, чтобы что? Чтобы сказать, что у него есть информация о Сашеньке. Князь начнёт поиски сбежавшей племянницы и убьёт её. Моя смерть, увы, выгодна и Штейну.
Мысли перескочили на другое: как теперь быть с возвратом контроля над имуществом? Как быстро вступит дядя в наследство?
Александра не оставила завещания, она «умерла» внезапно. Значит, наследование идёт по закону. Прямых наследников нет. Кроме Горчакова двоюродного дяди по материнской линии, у неё ещё есть такой же дядя, но по линии отца, живущий в Иркутске. Он может приехать и тоже заявить права на имущество Саши.
В любом случае я точно не знала, успеет ли Горчаков вывести средства до появления Михаила…
Сашу всю жизнь, как единственного ребёнка, оберегали от бед, она жила в мире, где нет проблем. Девушка мало интересовалась друзьями отца, его работой и деловыми связями. Я пыталась собрать из обрывков её воспоминаний хоть что-то полезное, но получалось откровенно плохо. И вставал закономерный вопрос, а насколько этим людям можно доверять? Рисковать наугад означало потерять всё.
Но одно имя, так же всплывшее в памяти, внушало надежду, отец всегда говорил об Илье Петровиче Громове с непередаваемым уважением. Мне нужен юрист, и Громов подходил идеально.
Я перечитала написанное и невольно усмехнулась, откуда это всё взялось: «сим извѣщаю», «противу воли моей», твёрдые знаки в конце слов? Память тела, иного объяснения я не видела.
Что же, осталось добыть деньги отца и заняться вопросом легализации.
Глава 5
После обеда Степанида сходила за перекисью. Вернулась с двумя аптекарскими бутылочками с плотной пробкой. По обыкновению молча поставила на стол. Я вскрыла флакон и понюхала, тут же сморщившись, запах был не из приятных.
Мотя наблюдала за мной с нескрываемым любопытством.
— Волосы тебе не жаль?
— Жаль, — вздохнула я, — но делать нечего. Хоть такая, но маскировка.
Кроме перекиси, Степанида принесла ещё три плоских жестяных баночки с красками для театрального грима: светло-телесный, коричневый и серый; один бумажный пакетик с рисовой пудрой и маленький стеклянный флакон с бурой смолистой мастикой и тёмно-каштановые, из натурального волоса, коротко подстриженные накладные усы в папиросной бумаге.
Мотя повздыхала, но сходила в сени и притащила старый жестяной таз, тряпьё, которое не жалко, затем встала у порога с видом сильно осуждающего меня человека. Дуняше, к моей радости, после жаропонижающего стало значительно лучше, она даже бульон куриный выпила, а это уже хороший знак. Фома Акимович ушёл куда-то с час назад и ещё не вернулся.
Я расплела криво обрезанные волосы, интересно, кто так «расстарался»? Расчесала гребнем, намочила прядь из кувшина, отжала. Потом аккуратно, стараясь не расплескать, начала наносить перекись, прядь за прядью, от корней к концам. Работа была монотонной, руки скоро начали ныть от непривычного положения. Запах бил в нос, Мотя молчала, не пытаясь мне помочь.
— Пахнет неприятно, — проворчала она.
— Ничего, потерплю.
— Скажи ещё, что невредно.
— Не смертельно, — поправила я, не сдержав улыбки.
Степанида тихо хмыкнула, сидя за столом и что-то штопая. Закутав голову тряпкой, принялась ждать. Надо выдержать хотя бы полчаса, потом смыть, при необходимости повторить. Дуняша что-то пробормотала во сне и замолчала. Мотя, так и не отойдя от окна, сказала в темноту за стеклом:
— Какая была коса у тебя в детстве, до пояса. Маменька твоя так гордилась… царствие ей небесное.
Я не ответила, мне просто нечего было ей сказать.
Когда смывала в тазу, вода пошла тёмная, закончив, обернулась к женщинам:
— Ну как?