Айлин Лин – Без права подписи (страница 6)

— Свободу, — ответила я просто.

— И что же я получу взамен?

— Деньги. Достаточно, чтобы вы не пожалели о своём решении.

За окном скрипнула телега, ругнулся возчик.

— Сколько?

— У меня есть восемьсот рублей…

Восемьсот — это сумма, которую разумный человек мог бы иметь в виде личных сбережений. Не подозрительно много, но и не оскорбительно мало. Назови я сумму меньше, например, пятьсот, Штейн бы и слушать не стал, ведь это куда меньше годового жалования приличного чиновника.

— Тысячу, на меньшее я не согласен, — быстро перебил он меня, я же про себя довольно усмехнулась.

— Мне нужно подумать, где раздобыть недостающую сумму, — нахмурилась я.

— У вас время до вечера, загляну к вам после ужина, — кивнул доктор и встал. — Интересно, — задержался он у двери, — вас будто подменили, Александра Николаевна.

— Я просто хочу жить, Карл Иванович, — я смело встретила его полный подозрения взгляд.

— Действительно, уважительная причина, — вздохнул он и, слегка склонив голову, покинул мою камеру.

Один, два, три… я потёрла ладонями напряжённые плечи и позволила себе облегчённо выдохнуть. Вроде всё прошло неплохо. Штейн выслушал меня, озвучил сумму. Это ли не победа?

День тянулся, как смола. Я то лежала на кровати и думала, то ходила из угла в угол, закинув руки за спину и продолжала думать.

Глаша принесла ужин около семи вечера, жидкий суп и чёрный хлеб, но на этот раз ещё и кусочек солёной рыбы, завёрнутый в тряпицу. Судя по смущённому виду девочки, это было что-то вроде личной инициативы.

— Спасибо, Глаша, — улыбнулась я мягко.

Она залилась краской до ушей.

— Это Марфа Семёновна велели, — пробормотала она себе под нос и немедленно принялась протирать и без того чистый стол.

Я ела, наблюдая за ней краем глаза. Глаша была из тех людей, которые не умеют сидеть без дела, руки сами находят работу: поправила скатёрку на тумбочке, переставила кружку, подняла с пола что-то невидимое, — всё это вполголоса бормоча что-то себе под нос, едва слышно.

— Как Дуняша? — спросила я.

— Жар спал немного, — отозвалась Глаша оживлённо, обрадовавшись поводу заговорить. — Марфа Семёновна отпаивает её липовым чаем. Карл Иванович пока не знают…

— Хорошо, — сказала я.

— Вы, барышня, правда думаете, что Дуняша поправится? — девочка наконец остановилась и посмотрела на меня с той прямолинейной серьёзностью, которая бывает только в юности.

— Если не гнать её в холодный коридор и дать отлежаться, вполне.

Глаша кивнула с видом человека, принявшего важное решение.

— Я скажу Марфе Семёновне.

Она собрала посуду, потопталась у двери. Я встала, взяла дядюшкин подарок и положила на поднос Глаши:

— Попейте чай с Марфой Семёновной.

— Ох, барышня, не можно…

— Можно, бери, — твёрдо посмотрела я на неё. Девчонка благодарно кивнула и вышла за дверь.

Штейн пришёл через полчаса после ужина.

— Александра Николаевна, — произнёс он без предисловий, — что решили?

— Тысячу рублей вам принесут через три дня после моего побега. — ответила я. — А точнее после моей кончины. Например, случился пожар в этой комнате, и тело станет неопознаваемым.

Он резко вскинул голову, явно не ожидая услышать подобное.

— Если я соглашусь, — произнёс медленно, — и вы меня обманете…

— Если я вас обману, — перебила спокойно, — донесёте Горчакову, что я сбежала, и он начнёт на меня охоту, и тогда мне не жить.

Доктор смотрел на меня несколько долгих секунд.

— Вы всё продумали, Александра Николаевна, не так ли? — с толикой восхищения произнёс он наконец.

— А как же, Карл Иванович, на том и стоим.

— Хорошо, — решился Штейн.

— Дуняшу я заберу с собой, — добавила я.

— Ту, больную служанку? — удивился он. — Зачем она вам? Я хотел завтра выставить её за порог.

— Жаль мне девчонку, — ответила, слегка покривив душой. И тут я преследовала свои цели: Евдокия может стать благодарной помощницей, за спасение жизни она будет мне верна. Во всяком случае, я очень на это надеялась.

— Что же, как хотите, — равнодушно пожал плечами собеседник. — Пусть тогда пока отлёживается. Как всё будет готово, я вам сообщу. Труп бродяги надо ещё достать, а это непросто. И не быстро.

Дверь закрылась, лязгнул засов.

Штейн пришёл за мной далеко за полночь через четыре дня.

Доктор заблаговременно передал мне чужое платье мышиного цвета, знавшую лучшие времена шаль, истоптанные ботинки и… пятьдесят копеек.

В коридоре ждала Дуняша, едва державшаяся на ногах.

— Идти сможешь? — тихо спросила я.

— Смогу, барышня, — прошептала она и вцепилась в мою руку.

Штейн провёл нас через хозяйственный двор, мимо дровяного сарая и помойной ямы, от которой отвратительно несло кислятиной и гнилью, к низкой калитке в дальнем углу ограды. Щёлкнул замок и Карл Иванович придержал калитку, чтобы мы вышли.

Он не сказал ни слова, лишь многозначительно на меня посмотрел, после чего тихо запер за нами дверь.

Ночь выдалась промозглой. Ветер налетал с Невы порывами, швырял в лицо мелкую колючую морось, трепал подол платья. Над крышами, в разрывах низких туч, изредка проглядывала бледная, с мутным ореолом, похожая на фонарь сквозь запотевшее стекло, луна. Потом тучи смыкались снова, и город погружался в густую тьму. Улица была пустой. Где-то за углом процокали копыта и проскрипели колёса экипажа. Фонари горели через один. Тени от столбов и арок ложились длинными полосами поперёк тротуара, и в каждой тени мне чудилось движение.

Я взяла Дуняшу крепче под руку и повела её вдоль стены.

Идти было тяжело. Булыжник под ногами блестел от дождя, местами проваливался в выбоины, полные холодной жижи. Моя спутница спотыкалась, хваталась за меня, и я чувствовала сквозь ткань жар её кожи. Она молчала, только дышала часто и неровно.

— Потерпи, — шепнула я.

Мотя жила на Васильевском и мне предстояло пересечь почти весь город, чтобы до неё добраться.

По набережной тянулся горький запах угольного дыма. Нам навстречу начали попадаться редкие прохожие, такие же закутанные по самую маковку, молчаливые и куда-то спешащие. На Невском было светлее, здесь фонари горели плотнее, и в их жёлтом свете поблёскивали витрины закрытых магазинов, мокрые афишные тумбы с размокшими клочьями бумаги.

Пролётка стояла у тротуара, лошадь мотала головой и фыркала, выпуская пар. Кучер дремал на козлах, нахохлившись под дождём, как старый ворон.

Дуняша покачнулась.

— Барышня, — пробормотала она, — простите, кажется, я…

Я перехватила её прежде, чем она осела на тротуар. Прислонила к стене, потрогала лоб. Горячий.

— Стой здесь, я мигом.

Она кивнула и обессиленно прикрыла веки.

Я подошла к пролётке и ласково погладила лошадь по холке. Кучер встрепенулся, заморгал.