Айлин Грин – Взлётная полоса сердца (страница 6)
Нельзя думать о ерунде.
Нельзя…
Нельзя…
Сотни нельзя.
И каждое громчепредыдущего. Поэтому я и полюбила тишину – ту самую, в которой находилась в темоменты, когда погружалась в чертежи и схемы, в учебники метеорологии. Нотишина на работе не была покоем. Она была предупреждением. Знаком. И чаще всегонедобрым.
– Семь-два-два,подтверждаю заход на полосу два-семь, ветер попутный, три узла, – отчеканила я,как и было положено.
– Принято, – сухо икратко.
И больше ничего вголосе Леона я не услышала. Ни «спасибо», ни привычных колкостей, ни ленивойинтонации. Ничего, кроме «принято». Как будто он не знал, кто сидит по другуюсторону микрофона. Как будто мы не знали друг друга. Как будто не было ничего.
Хотя, возможно, лучшебы мы и не были знакомы… Было бы намного проще не знать, кто конкретно толькочто посадил самолёт. Отец, а рядом с ним – кто-то ещё. «Кто-то ещё» без имени.Почему меня стало задевать равнодушие Леона? Точнее, почему я вообще обращалавнимание на то, что он делает или не делает? В глубине души я будто бы бояласьочередной его проверки – той, с которой я не справлюсь.
– Каролина, смена!
Смена, точно! Ясудорожно кивнула. А потом взяла журнал и записала в нём полёт Леона. Он селштатно – плавно, без рывков. Я не могла это не отметить, хотя и была всего лишьстажёром. А он – всего лишь курсантом. Но я знала, что те, кто поднимают ввоздух самолёт, они другие. Как бы ни старались они показать обратное… На землеты человек. В небе – ты чей-то ангел. И нужно беречь свои крылья.
Я вышла на перерыв –кофе, сэндвич и прекрасные пять минут у окна. Я бросила взгляд вниз и тут жезаметила его. Он стоял один, глядя куда-то вдаль. В одной руке сигарета –удивительно, я даже не знала, что он курит. В другой он держат какую-тобумажку. Разглядеть, что именно было на ней, я не могла. Несколько минут янаблюдала за ним – молча стоявшим, сжавшим плечи, будто бы он защищался отвсего мира. А потом ноги сами понесли меня вниз. Возможно, это было первойошибкой… А, возможно, шагом в моё будущее, но уже спустя несколько секунд я стояларядом с Леоном, чувствуя себя слегка неуверенно.
– Ты сегодня непроверял
Леон спокойно обернулся,окинув меня равнодушным взглядом:
– Нет, решил дать тебепередохнуть.
Ответил без вызова вголосе.
– Спасибо и на этом.Безумная щедрость с твоей стороны.
Он пожал плечами ипромолчал. Но взгляда не отвёл. Я почувствовала, как внутри всё сжимается оттого, насколько пристально он меня изучал. Словно видел впервые.
– Это не сарказм, –заметил он. – Серьёзно. Я же не могу постоянно заставлять тебя нервничать. Тыкуришь?
Он перевёл темувнезапно, и я даже растерялась от такого вопроса.
– Что? Нет! Это вредно.Я вообще не понимаю, как ты можешь курить. Ты же пилот! Здоровье у вас превышевсего.
– Здоровье всегдапревыше всего. Твой отец тоже курит, – ухмыльнулся он, – и это не помешалостать ему лучшим.
– Мой отец не курит! – поспешновозразила я.
– При тебе – нет, –отозвался Леон.
Я начала переминаться сноги на ногу, понимая, что начинаю нервничать только лишь от его присутствия.
– Ты злишься.
Чёрт! Да! Только я незнала, на кого больше – на него за то, что говорит со мной таким тоном, или насебя, за то, что слушаю его и никуда не ухожу.
– Не злюсь, – покачалая головой. – Но я тебя не понимаю. То ты грубишь, то молчишь. То смотришь так,как будто знаешь про меня всё.
– Не знаю, – отозвалсяон. – Но многое вижу.
– И что, например?
Хотелось прикусить себеязык! Зачем я вообще с ним разговаривала? Он же провоцировал меня и наслаждалсямоими попытками заполучить его внимание. Каждым словом он пытался доказать мне,что он выше. Лучше. И это начинало сводить с ума. Но что хуже всего – этоначинало мне нравиться.
– Вижу, что ты боишься,– он выбросил сигарету в урну и тут же положил в рот пластинку жвачки. Смесьзапахов табака и мяты мгновенно ударила в нос, от чего мне почему-то сталонеловко. Леон приближался, сокращая между нами расстояние.
– И чего же я боюсь? –попыталась смотреть ему в глаза. Красивые глаза. У его брата были глаза такогоже цвета, только они были мягче… А сейчас этот колючий уверенный в себе взглядпрожигал во мне дыру, а смешанные запахи его парфюма, сигарет и мяты кружилиголову, не оставляя сомнений – от этого человека лучше держаться подальше.
– Ты боишься совершитьошибку. Потерять контроль. Быть не такой, какой тебя видят окружающие.
Я замерла, потому чтоЛеон надавил на больное место. И не просто надавил, а буквально расковырял егоострым ножом. Нужно было возразить ему, попытаться защитить себя. Что-тосказать. Но вместо этого я опустила голову, внимательно изучая свои ноги. Илиего ноги. А потом я почувствовала его холодные пальцы на своём подбородке,которые слегка приподняли мою голову вверх, вновь заставляя смотреть в егоглаза.
– А ты? – тихим отнахлынувших эмоций голосом перевела я тему. – Почему ты боишься признаться втом, что не хочешь летать?
К моему удивлению, Леонне съязвил, а молча посмотрел на небо, тяжело вздохнул и ответил мне. Кажется,вполне искренне. И от этой искренности я задохнулась, потому что, как именно нанеё реагировать, не поняла.
– Я не боюсь. Я… устал.От того, что все видят во мне то, чего нет.
Его голос был тихим,немного потерянным в шуме аэропорта, но каждое произнесенное слово потихонькуразбивало сердце. В этот момент не хотелось отвечать колкостью. Впервые на моейпамяти Леон вёл себя так по-настоящему. Не притворялся, не бросал вызов и непрятался за сарказмом. Я не до конца понимала, о чём он говорит, но былауверена в одном – есть что-то очень важное для него. То, что, по его мнению, непримут его близкие.
– А ты пробовалпоказать им то, что в тебе есть? Не язвить и не быть невыносимым. Может быть, еслиты поговоришь с отцом и объяснишь ему свои чувства, он поймёт?
– Думаешь? – горькоусмехнулся Леон. – Посмотри вот на тот самолёт, – он показал рукой в сторонустоящего на стоянке боинга. – Знаешь, как смотрит на него твой отец?
Я покачала головой, но непотому что не знала, а потому что слова застряли в горле, а язык прилип к нёбу,лишая меня возможности ответить.
– Как обычно смотрят нато, что любят больше всего на свете. А знаешь, как смотрит на него мой отец?
Я снова покачалаголовой, чувствуя себя неловко.
– Как обычно смотрят насвоих детей. С заботой и нежностью. Вот только на меня он так никогда несмотрел. И я уже не верю, что однажды посмотрит.
Слова ударили больнеехлыста. Не потому что были тяжёлыми, а потому что были правдивыми. А правдазачастую причиняет намного больше боли, чем ложь.
– А во что ты веришь? –спросила я ещё тише, как будто бы боялась, что нас кто-нибудь услышит. – В тезаброшенные здания, про которые так ничего мне и не рассказал?
Я всё-таки вернула себедар речи и рискнула задать вопрос, который крутился на языке.
Леон хмыкнул и достализ кармана тот самый листок, который я видела из окна.
– Я верю в это, – онпротянул мне смятую бумажку, которую я дрожащими руками развернула.
Наверху надпись – проект
– Что это?
– Это то, чем я живу, –просто пожал он плечами. – То, что я пытаюсь воплотить в жизнь. Это проект, надкоторым я работал долгие годы. Сейчас я немного доработал идею.
Я обратила внимание нато, что его руки слегка дрожали – от волнения или от того, что он пыталсясказать мне о чём-то важном?
– Ты когда-нибудьмечтала о том, чтобы сделать этот мир или свою работу чуточку безопаснее?
– Каждый день, –почему-то шёпотом ответила я. – Почему ты спрашиваешь?
– Потому что я мечтаюо том же. Только в твоих руках микрофон,а в моих – карандаш.
Повисла неловкая пауза,после которой должен был последовать вопрос – какой карандаш? Что всё этозначит?
Но я не успела.
– Каролина! – раздалсязнакомый голос справа. – Я тебя искал везде, но мне сказали, что твоя сменазакончилась, а я забыл дома телефон и не знал, как с тобой связаться. Хорошо,что нашёл тебя здесь.
– Роберт! – теплоулыбнулась я, тут же переключая на него своё внимание. – Что-то случилось?
– Не совсем, – покачалон головой, – мы нашли ошибку в разрабатываемой системе – причину, по которойона может не пропускать сигнал в определённое время. И, кажется, я знаю, как еёисправить. Но мне нужна твоя помощь.
Он протараторил этислова так быстро, что я с трудом уловила суть сказанного. Потом он бросил короткийравнодушный взгляд на Леона и на бумажку в моей руке, о которой, кажется,забыла не только я, но и её владелец.
– Простите, я,наверное, вам помешал? – тут же смутился он.