Айгуль Клиновская – Трое из Жана-Парижа (страница 2)
– Все, я пошел, а то дойдете до обсуждения нижнего белья.
Андрей отбросил камешек и встал. Махнув на прощание, он растворился в летних сумерках, слегка подкрашенных фиолетовым, как разбавленный смородиновый компот.
– Слышала? – Ольга мотнула головой в ту сторону, куда ушел Фонпанбек. – Это КПА. Они постоянно его высвистывают под окнами.
Андрей и Ольга жили в одном подъезде – том самом, возле которого они и сидели, уже свободные от экзаменов, в предвкушении выпускного. Айша – в соседнем доме. Учились тоже вместе. Правда, Андрей присоединился к ним только в седьмом классе. Девчонки до третьего класса бегали в школу имени Мухтара Ауэзова, что стояла неподалеку, в пяти минутах ходьбы, после перешли в другую – имени 60-летия Октябрьской революции. Так длинно, конечно, никто и никогда не произносил, говорили коротко: «Шесятлет». Там они и доучились до одиннадцатого класса.
– Я поняла, что бездарь. Не выйдет из меня модельера.
Оля зашагала взад-вперед, готовая парировать успокаивающие слова Айши. Та молчала, потому что слышала это уже не раз.
– Я сегодня шла из художественной школы, встретила Эдика. Помнишь, я про него рассказывала? Сын дяди Пети Захарова, папиного коллеги.
– Помню.
– Показала ему рисунки, он поржал.
Да, это было серьезной реакцией профессионала. Парень недавно пришел из армии и собирался не абы куда, а в Московское художественное училище. Неоспоримый факт, что человек талантлив. Даже если не поступит, в умах земляков он навеки останется тем, кто поехал пытать счастья в самой столице.
– Я не умею рисовать. Это все мама: «Хочешь стать модельером – иди на живопись».
– Правильно же говорит.
– Да ну вас.
– А чего ты ждала?
Ольга села, закинула ногу на ногу, поболтала в воздухе матерчатой тапочкой, собственноручно расшитой затейливым бисерным узором.
– А тебе не страшно так далеко уезжать? – проигнорировав вопрос, она задала встречный.
– Чего бояться, одна же страна.
Айша нашла в газете объявление о новом украинском институте и решила стать переводчиком.
Ольга покачала головой.
– Чует мое сердце – застрянешь ты там. Галушки, борщ и какой-нибудь гарный хлопец не оставят тебе выбора. Только не выходи за рыжего или дурака. Так папа говорил.
Айша хохотнула, поднялась и провела руками по округлым бедрам.
– Да я сама как галушка, так и не похудела к выпускному.
Мимо с оглушительными воплями пронеслась ватага мальчишек. Ольга неодобрительно цыкнула им вслед.
– А как ты думаешь, где и кем мы будем в двухтысячном году? – она молниеносно переключилась на другую тему. – Ты понимаешь, подружка, что мы счастливчики? Перейдем из одного столетия в следующее. Да что там столетие, в следующее тысячелетие шагнем!
– Ты станешь знаменитым модельером, я буду приезжать на твои показы с международными делегациями. Познакомим наших мужей и задружим семьями, – Айша уверенно обрисовала перспективы.
– А Фонпанбек превратится в толстого бюргера, и все станут называть его херр Юрковский! – подхватила Ольга фантазии об ослепительном будущем.
Звонкий хохот огласил двор, влетая в распахнутые окна еще одним звуком мелодии летнего вечера.
– Пойду я, – кое-как отсмеявшись, проговорила Айша.
Обнялись, расцеловались, и она побрела к своему дому.
– Напомни, кем ты хотела в детстве стать? – за спиной прозвучал вопрос.
Она обернулась. Ольга стояла на пороге своего подъезда, придерживая коленом открытую дверь.
– Космонавтом, – ответила Айша приглушенно.
– Кем?
– Иди в баню! Не буду я кричать на весь двор!
– Вечером позвоню, скажешь. А то не усну от любопытства. – Оля послала ей воздушный поцелуй и скрылась за дверью.
2. Судьбоносные баранки
Андрей не хотел ехать в Германию, ему и здесь было хорошо. Далекая страна казалась чужой и до противности прилизанной. Раздражали и разговоры, как немцам сытно там живется. А он не мыслил себя отдельно от гор, в которых каждый день открывал что-то новое. Однажды во время вылазки за грибами они с пацанами нашли обглоданный кем-то продолговатый череп, долго рассматривали его и гадали, какой масти был павший конь и от чего он погиб. Весной охапками собирали подснежники, ирисы, тюльпаны и тащили мамам или девчонкам, смущаясь и посмеиваясь друг над другом. На пологих склонах запускали бумажного змея. Бечевка трепетала в зажатом кулаке, а в небе метался змей с длинным цветастым хвостом, желая сорваться и удрать из цепких рук. Устав от беготни, мальчишки сидели и смотрели на город, строя планы на следующий день. И все это было родное: и необъятное небо над головами, и горы как отдельная страна чудес со своими сюрпризами и подарками, и тонкий аромат яблок, который сопровождал повсюду. Андрюхе казалось, что он сам состоит из всего этого, как будто его слепили, взяв понемногу и от неба, и от гор, и от яблок. Выдерни его и пересади в немецкую землю, там он и зачахнет, как декабрист, который взрослые не разрешали трогать, потому что капризный цветок тут же сникал, если его передвигали с места на место.
Мама же всерьез собиралась на родину предков. С тех пор как они с отцом развелись, мысль о переезде неустанно транслировалась миру. Вроде как невыносимо было жить с бывшим мужем на одном пространстве, пусть и таком огромном, как Казахстан.
Отец, конечно, учудил. Ездил-ездил на вахту, месяцами пропадал на северах, там и подженился. Бабушка, почувствовав неладное, собралась немедленно мчаться туда, накрыть гнездо разврата и вернуть сына домой. Однако дорога далась бы ей нелегко, поэтому мама отговорила и отправилась сама.
Добравшись через всю страну на перекладных до мужа и оценив обстановку, вернулась она довольно быстро. «А я говорила – не дело это, когда муж и жена порознь. Что ж сдаешься так? Поборись за мужа-то. Эх, надо было мне ехать, я бы пару клоков выдрала у стервы этой, разлучницы!» – причитала бабушка, глядя, как мама собирала вещи. Бабушка велела не пороть горячку, а оставаться в мужней квартире, и сыну написала, что, пока она жива, не будут ее внуки по углам скитаться из-за того, что он развел шуры-муры на своих вахтах. Но они все-таки съехали. Много позже отец приходил, предлагал матери начать все сначала. Андрей втайне гордился ею – предателей прощать нельзя, она и не простила. Отец собирался поступить совсем гнусно – бросить вторую семью, где один за другим уже появились дети.
Так мама, Андрей и младший брат Ярослав остались втроем. Жили в Алма-Ате ровно до тех пор, пока Андрей не стал отбиваться от рук без отцовского пригляда. Подростковый возраст, дворовая компания, дурманящий цвет яблоневых садов, что простирались от их дома до самых гор. С шестого класса начал попивать дешевый портвейн, покуривать сигареты за гаражами и лихо резаться в карты. Мама строжила как могла, но что ее слова, когда вокруг много тех, чьи истории гораздо интереснее: кто-то отсидел и хвастался наколками, кто-то пел под гитару блатные песни, кто-то сорил деньгами и показывал, как метать нож. Андрей впитывал все, абсолютно не отделяя плохое от хорошего, принимая жизнь такой, как есть: и с мамиными нотациями, и с пацанскими проделками. При этом рос неглупый, читал взахлеб любые книги, что попадались под руку, благодаря чему имел широкий кругозор.
Он мог вести долгие, обоюдоинтересные беседы с кем угодно: от трясущихся алкашей, что сшибали копейку у магазина, до бабушкиных соседок, монументальных советских матрон сталинской закалки. Сердце Эллы Георгиевны ликовало, когда сын тихо застывал дома с книжкой. Но когда за окном раздавался свист, Андрей отбрасывал чтиво и бежал на улицу – прочь от мудрых, но запылившихся историй навстречу трепещущей и яркой, как огонь, дворовой жизни. Мать увещевала его изо всех сил, обращалась, наступив на гордость, к бывшему мужу, который вернулся с новой женой и поселился неподалеку. Отец согласился повлиять, даже настучать первенцу по дурной голове, но сын без всяких экивоков воспитателя послал. Недалеко. К новым детям. На которых отец его променял.
В один летний день сидел Андрей с книжкой Конан Дойла, читал про пеструю ленту и ухмылялся. Он-то змей не боялся, много их водилось в горах. С улицы раздался крик Ярика:
– Андрюха! Андрюха-а-а!
– Чего? – Андрей высунул из окна свою вихрастую голову.
– Там это… Как их назвать-то… Отцовских детей бьют.
Андрей бросил книжку и полетел на улицу.
– Где?
– У первого дома.
И они помчались туда, где жил отец. Издалека услышали крики и плач. Андрей на бегу врезался в плотный кружок и отшвырнул пару человек. В центре на корточках сидели двое мальчишек, прикрывали ладошками головы. Андрей поднял их – целы, только напуганы, один заливался слезами. Да и не стал бы никто бить такую малышню, просто местные решили заняться воспитанием. Он посмотрел вокруг, стараясь с каждым встретиться глазами, чтобы ясно донести мысль, и сказал:
– Это мои братья.
– Наши, – добавил Ярик, который встал рядом.
– Да мы так, познакомиться, – ответил кто-то. – Не трогали мы их.
– Ну и хорошо, – сказал Андрей. И они с Яриком повели мальчишек к себе умываться.
По дороге старшие объяснили младшим, что они Юрковские, ветки одного дерева. А раз так, надо держаться вместе.
Пришедшая с работы Элла Георгиевна застала удивительную картину: четыре отпрыска Юрковского пили чай с хлебом, посыпанным сахарным песком. На ее вопросительный взгляд Андрей повторил то, что сказал всем на улице: