Ая Лунная – Снегурочка для (реального) Деда (страница 2)

– Прямо… сейчас? – выдавливаю я.

– Прямо сейчас, – его губы трогает подобие улыбки. Не насмешливой, но… заинтересованной. Взгляд скользит по моему лицу, задерживается на глазах. Задерживается на моих губах. И на секунду – всего на долю секунды – мне кажется, что он меня дразнит. Не как начальник подчиненную, а как мужчина женщину.

Это осознание обжигает сильнее,чем любая паника. В нем опасная, пьянящая игра.

Кровь бьет в лицо. Я чувствую, как горят щеки. Но отступать поздно. Я перехожу черту, когда вызываюсь стать его Снегурочкой. Теперь нужно играть до конца.

Я делаю глубокий вдох, закрываю глаза на мгновение, пытаясь отыскать в памяти обрывки школьных спектаклей. «Царевна-Лягушка»? Нет. Слишком пафосно. Что-то простое… ближе к жизни.

Я открываю глаза, откашливаюсь и, глядя в пространство где-то над его плечом, произношу фразу, которую сама не ожидаю:

– «Иван-царевич, – говорю я, и голос мой дрожит, но не от страха, а от попытки вложить в него капризные, горькие нотки, – ты зачем мою лягушку в болото швырнул? Она же квакала мне колыбельные!»

Я не смотрю на него. Я представляю себе капризную царевну, избалованную и обиженную. Свожу пальцы в замок перед собой, поднимаю подбородок.

В кабинете повисает тишина. Я рискую опустить взгляд на него.

Мирон смотрит на меня. На его лице нет ни смеха, ни раздражения. Есть… изумление. А потом уголки его губ дрожат, и он смеется. Тихим, грудным, настоящим смехом. Он трет пальцами переносицу, как делает это, когда устает, но сейчас это жест не усталости, а… нежности?

– Колыбельные, – повторяет он, всё ещё улыбаясь. И этот смех, эта улыбка делают его моложе. Стирают с его лица десять лет суровой сдержанности. – Ладно. С характером проблем нет, это ясно.

В его взгляде появляется что-то новое. Не начальственная оценка, а живой, неподдельный интерес.

– Договорились, Вера. Ты – моя Снегурочка.

В тот момент я понимаю две вещи. Первая: я готова провалиться сквозь землю от стыда. А вторая: чтобы снова увидеть, как он смеется, я готова швырнуть в болото целый зоопарк нарисованных лягушек. И это осознание – самое страшное и самое прекрасное за все два года моей тихой, безнадежной любви.

Глава 3. Вера

Последние минуты рабочего дня я провожу, ощущая на себе взгляды. Они как иголки: острые, колкие. Я утыкаюсь в экран, делая вид, что сверяю данные, но цифры расплываются. Внутри всё ещё горит от смеха Мирона и от стыда за свою неумелую сценку.

Когда часы наконец показывают семь, я выскакиваю из офиса, будто за мной гонятся. Но не успеваю я сделать и десяти шагов по промозглому вечернему тротуару, как к обочине плавно подкатывает темный седан. Заднее стекло опускается, и я вижу его.

Мирон. Он сидит в глубине салона, и свет от уличного фонаря выхватывает резкие линии его щек, влажные от дождя волосы, зачесанные назад, и безупречный воротник белой рубашки. Он выглядит как человек из другого мира, за стеклом – теплого, тихого, защищенного.

– Вера, – его голос звучит глуховато из салона. – Садитесь. Подброшу.

Я замираю, не в силах вымолвить слово.

– Или, если вам нужно купить что-то для костюма, – он слегка кивает, – можем заехать в торговый центр. Не стесняйтесь.

Он снова предлагает помощь. Деньги. Услуги. Это естественно для него, как дышать. Но для меня – оглушительно. Я вижу в его глазах не навязчивость, а… ответственность. Чувство долга человека, который берет на себя чужую проблему.

– Спасибо, – наконец выдавливаю я, сжимая ремешок сумки. – Но всё в порядке. У меня есть костюм. И… я сама.

Он смотрит на меня ещё несколько секунд, его взгляд тяжелый и оценивающий. Потом едва заметно кивает.

– Как скажете. До завтра.

Стекло ползет вверх, скрывая его лицо, и машина бесшумно трогается, растворяясь в потоке машин. Я стою, как вкопанная, всё ещё чувствуя на себе вес его взгляда и сжигаемая странной обидой. Он видит меня слабой, нуждающейся в опеке.

Тишина в моей квартире обманчива. Снаружи – лишь редкий шум машин и хруст снега за окном. Внутри – оглушительный гул мыслей, в центре которого он. Мирон. Его «Как скажете. До завтра», произнесенное из глубины темного салона, всё ещё звенит в ушах, смешиваясь со стыдом и пьянящей гордостью.

Я отбрасываю сомнения. Надеваю корону. И начинаю.

Мой плюшевый мишка, почтенный Михаил Потапович, взирает на мои потуги с вечным молчаливым одобрением. Стишки путаются, песенка про елочку упорно не желает звучать бодро, превращаясь в заунывную балладу. Но я не сдаюсь. Я представляю его – Артема. Серьезного мальчика с грустными, как у Мирона, глазами. И мне так хочется увидеть в них не разочарование, а искорку настоящего, детского восторга.

В разгар моей очередной попытки вжиться в образ Снегурочки, которой надоели проказы лесных зверушек, резко и оглушительно звонит домофон.

Сердце прыгает в пятки. Кто?.. Мысли о Мироне настолько яркие, что на секунду мне кажется, что это он. Безумие.

– Д-да? – выдавливаю я в трубку.

– Курьер. Вам посылка.

Минуту спустя я держу в руках продолговатую картонную коробку. Без опознавательных знаков, просто адрес и мое имя. Внутри, под слоем мягкой папиросной бумаги, лежит… облако.

Я достаю его. Это шаль. Невероятной, почти невесомой белизны, из тончайшей кашемировой шерсти. Она струится в руках, обещая тепло и нежность. К ней не приложено ни открытки, ни чека. Но я знаю. Знаю так же безошибочно, как чувствую его взгляд в спину.

От М.

Это он. Мирон. Присылает мне шаль. Не деньги, не официальную благодарность. А вот это – нежное, воздушное, пронзительно трогательное…

Я накидываю её на плечи. Мягкая ткань обнимает меня, согревая лучше любого отопления. И это не просто тепло. Это… забота. Та самая, что идет не из чувства долга, а от сердца. От его закрытого, молчаливого сердца.

И это пугает. Потому что за всю мою жизнь никто и никогда не дарил мне ничего столь… личного. Бесполезного и прекрасного. Подарки в приюте были практичными: носки, мыло, карандаши. Подарок Мирона не имеет утилитарной ценности. Он ценен сам по себе, как жест. А жесты, в моем опыте, всегда имеют скрытую цену. Сердце сжимается от предвкушения, в котором смешались надежда и старый, знакомый страх.

На столе лежит колода Таро. Рука сама тянется к ней. Я не фанатка, но в моменты смятения карты помогают мне настроить внутренний компас.

«Что он хочет сказать этим подарком?» – думаю я, тасуя колоду.

Вытаскиваю одну. «Император».

Четверка. Власть, порядок, контроль, структура. Это его публичная маска. Тот, кого все видят.

Интуиция шепчет вытащить ещё одну. Карта выскальзывает сама. «Отшельник».

Девятка. Свет во тьме. Поиск истины. Глубокое одиночество и скрытая мудрость.

«Император» и «Отшельник». Броня и ранимая душа под ней. Внешняя сила и внутренняя боль.

Я прижимаю к груди края шали, всё ещё чувствуя её невесомое тепло. И думаю о том, что он – Рыбы. Знак, чья суть – в вечном разрыве между мечтой и реальностью, с прочной броней прагматизма и глубоко спрятанной, уязвимой душой внутри. Прямо как на этих картах.

Он посылает мне не просто шаль. Он, сам того не зная, посылает мне приглашение. Приглашение отыскать того самого «Отшельника».

«Император» и «Отшельник». Броня и ранимая душа под ней. Внешняя сила и внутренняя боль. Типичная двойственность Рыб.

Глава 4. Мирон

Я ненавижу эти звонки. Те, что выходят за рамки рабочих инструкций. Но палец уже набирает её номер, прежде чем мозг успевает вынести вердикт.

Гудки. Один. Два. Я уже почти кладу трубку, ощущая странное смешение разочарования и облегчения.

– Алло? —её голос звучит настороженно, чуть сонно.

– Вера. Это Мирон.

На другом конце воцаряется тишина. Я представляю, как она замирает, как в тот день в кабинете.

– Мне нужно посмотреть костюм. И обсудить сценарий. – Я произношу это максимально сухо, деловито. – Завтра, после работы. Я пришлю машину. Вы будете ждать?

– Я… Да. Конечно.

– Адрес я знаю. – Это вырывается само собой. Слишком лично. Я спешу исправиться: – Из документов отдела кадров.

– Хорошо, – её голос становится тише. – А где мы… встретимся?

Вот он, главный вопрос. Тот, что я задаю себе всю ночь.

– Не в офисе. У меня есть квартира в центре. Это удобнее для репетиции – костюм, реквизит…

Я чувствую легкое напряжение в плечах. Формально всё логично: не офисное помещение, приватная обстановка для подготовки к детскому празднику. Но где-то в глубине сознания шевелится мысль: я сознательно стираю грань между рабочими и личными отношениями. И что хуже всего – мне это нравится.

– Я понимаю, – говорит она, и в её голосе нет ни испуга, ни подобострастия. Есть… принятие.

Когда я кладу трубку, в кабинете снова воцаряется тишина. Но на этот раз она иная. Она наполнена ожиданием. Я смотрю на свой безупречный, стерильный стол и думаю о том, что завтра в мою такую же безупречную и стерильную квартиру войдет она. И принесет с собой тот самый шлейф тишины и уюта, который остался после нее здесь.

Но впервые за долгие годы я чувствую не тяжесть ответственности, а щемящее, незнакомое чувство – предвкушение.