Ая Кучер – В постели с бандитом (страница 8)
Глаза — тёмные, как нефть, но теперь в них бурлит. Взгляд — не просто злой, он живой, слишком настоящий.
Мгновенно ясно, что за этой сдержанностью всегда кипел вулкан.
Я не могу отвести глаз. Это уже не тот человек, что говорил холодно и сдержанно. Это зверь, которому сорвали намордник.
Внутри всё переворачивается. Живот сжимается в ком, ладони леденеют. Я чувствую дрожь, такую настоящую, что мышцы будто отказываются слушаться.
— Говорят, что врач всегда действует в лучших интересах пациента… — рычит он, явно стараясь держать себя в руках.
— Я не была твоим врачом! — вскрикиваю. — Я даже медсестрой полноценной не была! Я помогала… И мне приказали… Я боялась за свою жизнь!
— Ты не того боялась, Мили.
И я знаю — правда. Самая горькая, самая мерзкая.
Я боялась его отца. А нужно было опасаться человека, чьи поцелуи мне когда-то казались самыми сладкими.
Но тогда, в ту ночь, когда в ординаторскую вошёл отец Мансура, всё перевернулось.
— Фройляйн Тамила, — сказал он по-немецки, с тем самым акцентом, который резал слух. — Вы — та, кто ближе всех к нему. Вы обязаны помочь.
Я не была ни врачом, ни медсестрой в классическом смысле. Среднее звено — помощница по уходу и наблюдению, между младшей сестрой и дипломированной медсестрой.
Моя работа была не лечить, а следить: измерять давление, подменять капельницы, успокаивать пациентов, помогать врачам.
В Австрии нас учили быть терпеливыми. Невозмутимыми. А я тогда дрожала так, что ни глаза, ни руки не слушались.
Я хотела отказаться. Клянусь, хотела. Пальцы тряслись, язык прилипал к нёбу.
Но выхода у меня не было.
— Твой отец меня обманул, — произношу я. — Или нет… Я не знаю. Он сказал… Что я обязана это делать. Что ты сорвался. Что я должна помочь.
Мансур не двигается. Только смотрит. Этот взгляд прожигает, заставляет пересыхать во рту.
Я втягиваю воздух, и сразу вспоминаю, как было тогда.
Как внутри всё скручивало от мысли, что мужчина, которого я… К которому я…
Что Мансур снова вляпался в зависимость.
Я ведь не знала его в плохом состоянии. Не видела. Когда Мансур приехал в клинику — меня ещё не пускали никуда.
Я пришла туда едва ли не санитаркой. Низшая позиция среди всех, пока я получала хоть какое-то базовое медицинское образование.
Лишь после трёх лет меня начали пускать в «закрытое крыло».
Там лежали «особые» пациенты — состоятельные, влиятельные, нуждающиеся не просто в лечении, а в тишине, покое и анонимности.
Там не говорили «больные». Там говорили гости.
И среди них был Мансур.
Я тогда ещё не знала, кто он. Не знала фамилии, только номер палаты — 212.
Я всегда любила зеркальные цифры. Насколько удивительно, что и обитателя той палаты не смогла не полюбить?
Мансур появлялся редко, всегда с охраной. Я замечала его мельком, в коридоре, когда приносила препараты или отчёт.
Когда я впервые столкнулась с ним прямо — он уже заканчивал лечение. И выглядел чертовски здоровым. Собранным. Уверенным.
Тем, от кого трудно отвести глаза.
Он не просто красив — он был таким, от кого в груди становилось тесно.
Мужчина, от которого тянуло опасностью и теплом одновременно.
Помню, как сердце дрогнуло, когда он впервые улыбнулся. Не широко — чуть заметно, одним уголком губ.
Но этого хватило, чтобы всё внутри поплыло.
Фрау Мюллер всегда предупреждала:
А я сняла броню.
И влипла.
Каждое дежурство, когда знала, что он в палате — сердце било чаще.
Каждая улыбка — как электрический разряд.
Он умел говорить. Не громко, не с пафосом, а будто специально подбирал слова, чтобы они заползали под кожу.
Я понимала, что если фрау Мюллер узнает — она убьёт меня.
Но я готова была рискнуть. Рискнуть всем.
А потом всё рухнуло. Заявление отца Мансура и пустота в груди.
Я не поверила. Не могла.
Я видела, как Мансур уходил из клиники — высокий, сильный, здоровый.
Я верила, что он справился. Что он победил. Что я помогла, пусть капелькой.
И я понимала, что могу ошибиться. Что должна помочь, проверить…
Что должна помочь Мансуру, даже ценой предательства.
— Я хотела тебе помочь, — шепчу я. — Мансур, я…
— Благими дорогами вымощена дорога в ад, — произносит он тихо, почти лениво. — Не слышала?
Меня прошибает дрожь. Было бы легче, если бы он кричал. Если бы ударил. Хоть что-то живое.
А это безразличие — хуже.
Я правда думала, что смогу объяснить. Что если он услышит, как всё было, то хоть на секунду перестанет смотреть, как на врага.
Глупая.
Мансур притягивает ближе — слишком близко. Воздух между нами сжимается до тонкой струйки.
Его ладонь скользит под ткань моей футболки — не мягко, а властно, будто он ставит метку.
Я вздрагиваю от жара, который вспыхивает под кожей и тут же пугает.
Пальцы скользят по спине, горячие, сильные. Он не сжимает — контролирует.
Внутри всё рвётся пополам. Кровь шумит в ушах, сердце колотится, дыхание сбивается. Кожу покалывает.
Это не желание. Это паника, перемешанная с памятью.
Тело помнит. Оно не отличает ласку от угрозы, не понимает, что это не тот Мансур, который смотрел когда-то мягко.