Ая Кучер – В постели с бандитом (страница 7)
Дрожь пробегает по всему телу — рефлекторная, неконтролируемая. Дыхание рвётся на клочки. Мозг орёт «беги», но тело не слушается.
Мансур тянет меня на себя — резко, уверенно, как будто я не человек, а предмет, который нужно поставить на место.
Я пошатываюсь, теряю равновесие. Лечу на мужчину, падая на его колени боком. Плечом бьюсь о его грудную клетку.
Пытаюсь отпрянуть, но мышцы не слушаются. Каждый миллиметр между нами горит, каждая клетка кричит: слишком близко.
Страх щекочет под рёбрами. Отчаяние и адреналин смешиваются в одно, кожу ломит от напряжения.
Он поднимает руку, и я не успеваю даже моргнуть, как пальцы мужчины оказываются на моём подбородке.
Движение резкое, точное — и я вынуждена повернуться лицом к нему. Голова чуть откидывается назад, взгляд поднимается — и я вижу его глаза.
Тёмные. Тяжёлые. И в этих тёмных глазах прорезаются янтарные оттенки. И если всмотреться…
Если быть совсем-совсем близко…
Можно заметить, что там оттенок зелёного. Тёмного, глубокого оттенка. Я не хочу это знать и помнить!
— Пожалуйста… — выдыхаю хрипло.
— Пожалуйста, — хмыкает Мансур. — Помнишь, что я тебе говорил перед тем, как ты предала меня, Мили? Что я тебе обещал, если ты сделаешь это?
Внутри что-то сжимается до состояния нитки. Холод подминает всё тело. Всплывают обрывки памяти — его голос тогда, его глаза, его уверенность.
Пальцы Мансура чуть сильнее сжимаются на моём подбородке. Подушечка скользит, словно вдалбливая приказ под кожу.
— Да… — выдавливаю я. — Я помню, но…
— Отлично. Итак, я тебя предупреждал. Я буквально предостерегал тебя от этого. Но ты поступала по-своему. Теперь пришло время платить за свои поступки.
Глава 6
Я сижу на его коленях — боком, неестественно, неловко, как будто сижу на краю пропасти.
Мансур слишком близко. Слишком. Воздух между нами почти отсутствует, и каждый его вдох я чувствую кожей.
Сердце бьётся в бешеном ритме — тахикардия, тахипноэ, полный симптом панической атаки. Но паника не находит выхода.
Как может человек, который когда-то был самым прекрасным из всех, внушать теперь такой ужас?
Когда-то он казался светом. Голосом, в котором было спокойствие, уверенностью, в которой я искала опору.
Теперь — тьма. И я не понимаю, где произошёл перелом. В нём? Или во мне?
Мозг работает рывками, как старый двигатель. Мысли лезут одна на другую.
Не двигайся. Не дыши. Не смотри в глаза. Найди способ вывернуться.
Найди, Мила, чёрт тебя побери, выход!
— И как… — я сглатываю, голова крутится. — Что ты подразумеваешь под «платить»?
— Ты вроде зарекомендовала себя умной девочкой, — усмехается Мансур, уголок губ дёргается. — Угадаешь, что я имел в виду?
Его тон насмешливый, спокойный. Но за этой ровностью — угроза. Тот самый холод, от которого кровь густеет.
Я пытаюсь что-то сказать, сглатываю, и рот пересох. Голова кружится — от страха, от напряжения, от всего сразу.
— Ну… я… — начинаю тихо, глупо. — Предать тебя — глупый поступок. Так что, наверное, я не очень умная.
Господи, зачем я это сказала?
Зачем, зачем, зачем?!
Откуда во мне это нервное желание шутить там, где нужно молчать?
Я чувствую, как мышцы сводит от напряжения, пальцы дрожат. Глупая. Безоружная. Сижу здесь, как птица в руках у хищника, и сама же провоцирую его.
Мансур хмыкает. Его пальцы сжимаются на моём бедре. Скользят к внутренней стороне, вызывая пульсацию.
Внутри поднимается тревожное, липкое ощущение. Сердце в груди будто перестаёт биться, а потом снова грохочет.
Но я хочу получить от него хоть какое-то слово, чёткий знак. Любая ясность лучше бесконечных догадок.
Лучше пугающей неизвестности, где фантазии рисуют картины ещё страшнее правды.
Я пытаюсь зацепить за что-нибудь, хоть маленькую ниточку информации.
Если он скажет «неделя», хоть как-то можно сообразить, выжить; если «навсегда» — тогда нужно драться по-другому.
Это опасная игра. Я чувствую это в каждой мышце — каждое слово может обернуться топором.
Но мне нужно знать срок! Нужно понимать, когда я смогу вернуться к…
— Опасная тактика, — говорит Мансур спокойно. — Лучше не зли меня, девочка.
— Я не злюсь, — сиплю я. — Просто я не понимаю. Мне нужно знать хоть что-то. Сколько ты собираешься держать меня здесь? Мне нужно вернуться.
— Чего не понимаешь? Ты ещё не дошла до сути? Я решу сам, когда закончится этот спектакль. Не выпущу, пока сам не решу.
Его слова — как приговор: коротко, просто и окончательно. Он не расписывает план, не даёт расписания.
Меня охватывает паника, горячая и тупая. Внутри всё будто натянуто до предела.
— Пожалуйста, — говорю тихо. — Даже один ориентир. День, неделя… Я должна планировать. Люди ждут меня. Если ты хочешь, чтобы я осталась — скажи это. Но скажи честно.
Его глаза задерживаются на мне. По ним легко читать: он оценил, взвесил, и ему нет дела до моей просьбы.
И в этом безразличии столько власти, что мне становится ещё хуже. Наконец он отводит взгляд и произносит медленно, без спешки:
— Слушай внимательно. Я не даю расписаний. Я не работаю по часам. Ты будешь здесь, пока я сам не решу, что так должно быть иначе. Поняла?
Словно холодной ладонью похолодело всё внутри. Ответ — короткий, окончательный.
Не слово «навсегда», но смысл тот же: в его руках теперь не только моё тело, но и мой счётчик времени. Нет календаря, нет рамок, только его воля.
Я ощущаю, как моя надежда горит и гаснет. Вместо этого остаётся стальной фактичный ужас.
И в этот момент страх постепенно уступает место холодной гидре рациональности: если я не могу изменить условия — надо менять стратегию.
Если Мансур не даст сроков — нужно взять их по частям: информацию о паттернах охраны, о распорядке, о слабых местах в его доме.
Любая мелочь — и она станет моим инструментом.
Я сглатываю, пробую ощутить себя не жертвой, а человеком, который ещё что-то может сделать.
— Я не хотела тебя предавать! — выдыхаю. — И ты это знаешь. Тогда, в больнице… У меня правда не было выхода! Твой отец приказал…
— А ты послушно выполнила его приказ! — рявкает Мансур.
Звук его голоса ударяет, как выстрел. Я вздрагиваю всем телом, будто волна прошла сквозь позвоночник.
Его лицо меняется на глазах. Маска спокойствия трескается, будто фарфор под давлением.
По скулам проходит резкая линия, желваки двигаются, будто он сжимает зубы так сильно, что кость вот-вот треснет. Вены на шее проступают, будто чёрные линии гнева.