Ая Кучер – В постели с бандитом (страница 37)
— Нет! Погоди!
О, а вот и оно. Паника в глазах. Настоящая. Сырая. Болотная. И главное — не за себя. Она боится за что-то здесь.
Ярость распирает грудь. Рвёт сухожилия. Плечи горят. Хочется ломать. Топтать. Заставить признаться — не словами, телом.
Сердце херачит, как мотор под нитро. Челюсть сведена, язык прижат к нёбу. Я будто из стали, но внутри — яд. Плавящий.
Я наступаю. Она отступает, пятится назад, натыкаясь на стену, руки прижимает к груди.
— Отойди! — она в панике, почти плачет. — Прошу…
Хватаю её за локоть. Тяну за собой. Она пытается сопротивляться, но слабенько, без силы.
Я заталкиваю её на кухню. Оглядываюсь. Всё выискиваю. Я сканирую. Всё.
Зачем ты сюда сбежала, сука? Зачем всё бросила? Почему выбрала этот адрес?
Как же я её ненавижу. Как же она, блядь, достала.
Стоит тут, трясётся, глаза бегают, слова лепит — а у меня внутри всё гремит.
Вены гудят, будто в них не кровь, а кипящий свинец. Пальцы сжаты до хруста. Зубы — тоже.
Какая же ты, сука.
Я же, блядь, старался. Вытаскивал её на ебучую прогулку. Сдерживался, хотя каждая клетка внутри хотела прижать её к стене и сломать.
Готов был, мать его, весь магазин подарить — вон, бери, только будь рядом. Только не предавай.
А она?
Очередной нож. Ещё один, точно между рёбер. Сучка, как по учебнику. Мягко, нежно — и вот уже кровь.
— Кто ещё есть в квартире? — цежу.
— Никого! — всхлипывает она, срывается. — Давай уйдём. Ты… Ты сделаешь, что хочешь. Накажешь меня, и…
— Пиздеть ты так и не научилась.
И это, блядь, злит ещё сильнее. Не её страх. А вот это — манипуляция. Всё в ней бесит. Всё.
Этот дрожащий голос. Эти слёзы на краю ресниц. Эта покорность, блядь, наигранная. Эта попытка перекрыть разум еблём.
Ненависть бурлит. Её не унять. Она гремит в рёбрах, в горле, в груди. От неё болит кожа, ломит челюсть.
— Проверю сам, — бросаю.
— Нет! Стой!
Она выскакивает прямо передо мной, захлопывая дверь. Закрывает собой проход, вжимаясь в дерево.
Её лицо — плен эмоций. Глаза огромные, залитые страхом и слезой, брови сведены, как у животного, пойманного в капкан.
Губы — бледные, прикушены так, что на них видно белую полоску зубов. Плечи вздрагивают в рваных толчках.
Она смотрит прямо на меня — и в этом взгляде столько мольбы, что мне хочется одним жестом раздавить её упорство.
Ярость бьёт по лицу, проходит до кончиков пальцев и делает каждую клетку готовой к разрыву.
Меня тошнит от того, что она так легко вывернула ситуацию наизнанку: сначала дерзость побега, потом — слёзы у порога.
— Я тебя нахуй снесу с дороги, — рычу, нависая.
— Я виновата, — шепчет она. — Делай что хочешь. Наказывай. Я согласна. Но… Я соврала. Здесь моя семья. Не трогай их, пожалуйста. Давай просто уйдём. Как хочешь — заставь заплатить, но не нужно их трогать…
Её слова — как нож. Она сама подставляет меня под ответку: заставь заплатить.
Тамила всхлипывает. Губы дрожат, грудь ходуном. Руки тянутся к лицу, вытирают слёзы беспомощно.
Я стою над ней и ощущаю, как во мне возгорается новая, ещё более грязная ярость. Сука. Сама натворила, а теперь рыдает.
Что за шаблон у этих тварей? Сначала нож в спину, потом клятва покорности и слёзы как спасательный круг.
Это бесит.
Особенно то, что внутри что-то другое отзывается на её плач.
Где-то во мне, там, где обычно сидит железо моей жестокости, вдруг дёргается мускул, который помнит прикосновение старых, неразрешённых жалостей.
Это мерзко. Я подавляю это. Жёстко. Безжалостно. Жалость — это предатель: она размывает цель.
— Сопли утри, — рявкаю, голос срывается на металл. — Нехуй сырость разводить, если сама виновата.
— Виновата, — выдыхает она глухо. — Правда. Я… Что хочешь…
— Что хочу? — я усмехаюсь.
Звук получается хриплый, с надломом. Сдерживаюсь из последних сил.
Хватаю её за подбородок. Сильно. Пальцы впиваются в кожу, костяшки белеют, подушечки скользят по дрожащей челюсти.
Она замирает. Не дышит. Только смотрит. А у меня внутри будто две силы сталкиваются.
Первая — та, что жаждет разрушить. Вторая — холодная, рациональная, говорит «остановись».
— Что хочу? — повторяю зло, прищурившись.
Другой ладонью сжимаю её бедро, тяну на себя. Девчонка дрожит, но не сопротивляется. Прижимается к моему телу.
И это выбешивает всё сильнее. Пиздец как хочется что-то сломать. Херачит внутри, перемалывая органы.
— Да, — кивает она. — Что хочешь. Я не отказывалась от сделки, я просто…
— Ты просто нахуй её отменила, — отсекаю. — Сама. Своими руками. Больше никаких поблажек, Мили. Тебя ждёт ад.
Она кивает. Просто кивает. Как безвольная кукла на нитке. На каждое моё слово — кивок.
На каждую угрозу — ни тени страха, ни попытки оправдаться. Просто «да». Просто «как скажешь».
Сука.
Внутри меня всё вскипает. Так, что будто кожа изнутри лопается.
Какого хера она так спокойно принимает всё?!
Она не боится за себя ни на каплю. И, блядь, ведь понимает, что я сейчас на грани.
Один рывок — и я нахер её уничтожу. Заставлю поплатиться, переломаю всю её волю.
Но она готова. Принимает. Лишь бы защитить кого-то в этой квартире.
Ревность врезается под рёбра. Не та, банальная, что про «другого». А звериная. Дикая. Та, что вонзает когти в сердце и выворачивает наизнанку.
Кого ты, блядь, так защищаешь, а? За кого готова сдохнуть?
— Давай уйдём, — шепчет она опять.
— Уйдём, блядь, — рычу я. — После того как проверю здесь всё.